Глава 14

Двенадцатого июня, в семь утра, я стоял у Южных ворот и смотрел, как Наташа проверяет крепления на экипаже.

Экипаж был небольшой, шестиместный (не считая извозчика), с гербом Железных на дверце. Извозчик стоял рядом, поглядывая на нас без особого интереса. Утро выдалось прохладным для июня, и он ежился, подняв ворот куртки и втянув голову в плечи.

Катя уже загрузила свой багаж и теперь стояла чуть поодаль, разглядывая что-то на дороге. Яков вынес из общежития последнюю сумку и с размаху забросил ее в грузовой отсек.

— Готово. Артем, шевелись!

Артем появился из дверей с развязанным шнурком на левом ботинке и коркой хлеба в руке — явно проспал завтрак.

— Иду-иду, — промычал он с набитым ртом.

Лагерь Железных располагался к юго-западу от Вязьмы, на землях рода. Два месяца тренировок с инструкторами, доступ к арене и тренировочным Зверям, полное обеспечение. Наталья организовала приглашение для троицы через семью.

Прощание вышло коротким. Все мы знали, что встретимся вновь.

— Не забудь про свои тренировки по особой методике, — сказала Наташа, уже стоя на подножке экипажа.

— Да! — крикнул Артем из окна. — Будет обидно, если мы тебя побьем, когда вернемся, потому что ты решил быть нетакуськой!

— Не забуду, — улыбнулся я.

Она кивнула и исчезла внутри. Катя, последняя, задержалась на секунду, посмотрела на меня и коротко улыбнулась.

Дверца захлопнулась, и извозчик тронулся. Экипаж покатился по дороге, слегка подпрыгивая на неровностях мощеного двора, миновал ворота и повернул на тракт. Секунду было видно, как мелькнула за поворотом крыша экипажа, потом деревья закрыли обзор.

Вот и все. Два месяца без четверки, без Вирра, без Симеона, Светы, Ильи, Алены — все разъехались по домам. Только пустая академия, камень Духа и двадцать четыре часа в сутках, каждый из которых я намерен был использовать.

Развернулся и пошел обратно.

Академия в июне выглядела иначе. Коридоры, которые еще неделю назад гудели голосами, опустели. Столовая работала в сокращенном режиме, а на главной площади, где осенью, зимой и весной подчас толкались сотни студентов, расходясь по другим корпусам на занятия, теперь можно было встретить двух-трех человек за целый день.

Остались те, кому некуда было ехать, те, кто предпочитал тренироваться в одиночестве, и те, кто, как мои ребята, банально не мог заплатить за билет до дома. Впрочем, Нина, Слава и остальные нашли свой ритм, и я был за них спокоен.

Заглянул к ним в день отъезда четверки, убедился, что все в порядке, обменялся парой слов с Ниной. Она, как обычно, ничего лишнего не спрашивала, только посмотрела внимательно и кивнула. У нее уже скоро должен был начаться экзамен на полноценное поступление, который девушке придется проходить в Вязьменском владении, так что она активно готовилась и тренировалась.

Для меня же лето означало одно.

К отъезду ребят я успел продвинуться до шестнадцатой позиции Тела Духа. Оставались четыре позиции до двадцатой, которая будет означать среднюю стадию Тела, и каждая из них будет чуть сложнее предыдущих.

Я начал тринадцатого числа, на следующий день после отъезда четверки. Закрылся в комнате, положил на стол запас еды, задернул штору и достал из сейфа камни Духа.

Семнадцатая позиция: грудные мышцы и ключицы. Шесть дней.

Здесь пришлось тяжко. Энергия путалась с Искрой Звездного, которая сидела в центре груди, и приходилось раз за разом перенаправлять поток в обход. Искра пульсировала, когда Дух проходил рядом, откликалась на него, притягивала, и мне требовалась вся сосредоточенность, чтобы не дать потоку уйти не туда. К концу третьего дня вымотался настолько, что уснул сидя на полу, привалившись спиной к кровати. Проснулся через четыре часа от голода и продолжил.

Восемнадцатая — Плечи. Пять дней.

Здесь было проще в том смысле, что Искра не мешала. Но мышечная масса плеч оказалась неожиданно большой, и энергия ложилась тонкими слоями, каждый из которых надо было закрепить, прежде чем класть следующий.

После завершения я спал шестнадцать часов, проснулся, влил в себя за раз пару литров холодной воды и пошел в столовую. Повариха, пожилая женщина с красными от пара руками, посмотрела на меня с профессиональной жалостью и положила двойную порцию каши без лишних вопросов. Я съел все и попросил добавки.

Девятнадцатая: шея, трапеции, основание черепа. Четыре дня.

Участки были меньше, и пропитка пошла ровнее, но близость к мозгу добавляла неприятное ощущение давления в затылке, которое не отпускало до самого конца. Я подумал, что, наверное, так себя чувствует человек, которому медленно надевают на голову слишком тесную шапку. Железную шапку.

К двадцатой я подошел тридцатого июня. Камней Духа оставалось все меньше, но пока что вполне хватало, тем более что растягивание времени для меня было критичнее растягивания ресурсов.

Двадцатая была особенной, как и десятая. Череп и лицевые мышцы — последний рубеж средней стадии Тела. Для нее понадобился еще один малый камень Духа. Я достал его из тайника, повертел в пальцах.

Позиция отняла семь дней. Не потому, что была сложнее физически, а потому, что требовала другого качества контроля. Энергия должна была лечь на крайне небольшие и чувствительные зоны, так что нельзя было ошибиться ни на миллиметр.

Я работал с закрытыми глазами, сидя на полу, и мир сузился до размеров моей собственной головы. Каждый изгиб кости, каждый выступ, каждый шов между пластинами. На третий день поймал себя на том, что разговариваю с собственным черепом, мысленно уговаривая его принять энергию. Если бы кто-то сейчас заглянул в мою комнату, то увидел бы грязного, небритого парня, сидящего на полу с закатившимися глазами, и непременно побежал бы за лекарем.

Когда последний участок встал на место, торжественности не было. Просто пришло понимание, что все двадцать позиций заполнены. Я встал, потянулся, и ощущение было странным. Тело реагировало на команды чуть иначе, чем раньше: с какой-то дополнительной глубиной, будто между мыслью и движением убрали лишнюю прослойку.

Сжал кулак, подержал, разжал. Присел, встал. Повернул голову. Каждое движение проходило через пропитанные ткани, и Дух в них откликался, создавая ощущение связности, которого раньше не было.

После двадцатой я проспал двое суток. Пудов, как он потом рассказал, заходил дважды: проверял, что я дышу, и уходил. Проснулся восьмого июля. Двадцать шесть дней прошли как одна длинная, рваная ночь.

Я встал, сходил вымыться и побриться, потом набил живот всем, что было в столовой, потратил несколько часов на безделье: чтение, прогулку, валяние на кровати. Нужно было позволить себе хотя бы такую передышку, потому что-то, что я собирался сделать дальше, обещало даться, возможно, сложнее, чем все пройденные, начиная со Сбора, позиции, вместе взятые.

Ведро попросил у управляющего конюшнями.

Конюшни академии располагались через несколько корпусов от общежития А-класса, и мы тут бывали периодически с Вирром. Управляющий, низкорослый мужик с обветренным лицом и руками, навсегда пропахшими лошадиным потом и сеном, посмотрел на меня с подозрением.

— Ведро?

— Железное. Не дырявое.

— Зачем тебе?

— Личная надобность, — сказал я просто.

Он еще некоторое время смотрел пристально, но, так как мы успели неплохо познакомиться за шесть месяцев учебы до марта, не возразил. Пожал плечами, ушел в подсобку и вернулся с ведром. Старым, закопченным, с вмятиной на боку, но крепким и целым.

— Верну сегодня-завтра.

— Как хочешь.

В комнате я поставил ведро на стол и задернул штору.

Потом достал книжечку.

Она лежала в сейфе, завернутая в тряпицу. На тренировках я ею не пользовался уже давно, так как помнил все наизусть. Маленькая, в темном кожаном переплете, с потертыми углами. Страницы тонкие, желтоватые, исписанные мелким аккуратным почерком.

Восемь позиций Сбора, шестнадцать позиций Крови, двадцать четыре позиции Плоти, тридцать две позиции Костей и, наконец, двадцать позиций Тела Духа из сорока. «Наследство», переданное мне Звездным практически в первый день нашей встречи, чуть больше двух лет назад.

Тогда он сказал, что купил эту книжечку у какого-то уличного торговца, и я долгое время думал, что Звездный соврал ради красивого эффекта. Но Симонов, изучив книжечку, с уверенностью заявил, что, по меркам Практиков, написанное в ней руководство — это максимально допотопный метод.

Не то чтобы по нему было прямо очень долго или сложно учиться, но Практики впоследствии изобрели множество куда более продвинутых в самых разных аспектах. Так что вполне возможно, Звездный, который жил, скорее всего, даже дольше Симонова и застал период, когда Практики были всюду, действительно купил эту книжечку из чистого любопытства просто на улице.

И тем не менее для меня она стала билетом не просто в лучшую, а в кардинально иную жизнь. Я сжал ее пальцами в последний раз, ощущая мягкую, потрескавшуюся кожу переплета. Подержал на весу и наконец положил внутрь ведра. А потом направил на нее пламя.

Я выпустил его, обернул книжечку целиком, и кожа мгновенно почернела, свернулась, обнажив страницы. Бумага вспыхнула, начав быстро чернеть и таять, загорелась кожа. Переплет сжался, страницы обратились в ничто. А потом алое магическое пламя сожгло и сам пепел.

После нашего с Георгием «соглашения» я сходил в банк и вернул в ячейку Федора Семеновича его письмо и подвеску рода, а также средний камень Духа, который был слишком дорогим, чтобы хоть чем-то объяснить его наличие у меня. Я больше не мог рисковать даже в малости.

Книжечка была последней «уликой», и я продолжал держать ее при себе из ностальгии. Но если бы кто-то нашел эти записи, связь с Практиками стала бы очевидной. Чем меньше вещественных доказательств, тем лучше для всех.

Конечно, я мог положить книжечку в ту же ячейку, как память о пройденном пути и Звездном. Но у сожжения была и еще одна, символическая причина: книжечка давно перестала быть учебником и превратилась в реликвию. А реликвии привязывают к прошлому.

Два года прошло с того дня, когда я нашел Звездного в воронке. Столько всего произошло с тех пор… Это была моя жизнь, но в то же время это была уже не МОЯ жизнь. Поставить передо мной того Сашку-чучело — мы бы, наверное, с трудом узнали друг друга.

Важно помнить о прошлом. Конечно важно. Но прошлое не должно нас держать, напоминать о себе, заставлять возвращаться к нему. Если постоянно оборачиваться, станет невозможно двигаться вперед с полной уверенностью.

И сожжение книжечки, ведшей меня по пути Практика два года, стало символическим прощанием с этими двумя годами.

Спасибо вам. Я не забуду ни о единой секунде. Но мне пора дальше.

Вперед.

* * *

К Симонову поехал, вернув ведро и еще плотно поужинав.

Рейсовый экипаж после пересадки довез до нужной улицы за сорок минут. Район был довольно бедный, но бедный по-вязьменски. Не развалюхи и разруха, а множество одинаковых домиков-коробок в четыре-пять этажей, узкие улочки, раздолбанные мостовые, небольшие дворики.

Квартира Симонова располагалась на четвертом этаже пятиэтажного дома в глубине двора, за деревянными воротами, которые никто не запирал.

Стук вышел негромким. Сначала была тишина, потом осторожные, мягкие шаги. Скрип половицы у двери, и пауза, в которую Симонов наверняка смотрел в глазок.

Щелкнул замок, дверь открылась.

Он выглядел уже несравнимо лучше, чем в первую нашу встречу. Заметно набрал вес, хотя все еще был худощав. Волосы аккуратно подстрижены, лицо чисто выбрито, и без бороды стали заметнее высокие скулы и глубокие вертикальные складки от носа к углам рта. Одет в чистую рубашку и домашние брюки, на ногах мягкие войлочные тапки.

Но глаза, как прежде, метнулись за мое плечо, в коридор, и только убедившись, что я один, он отступил, пропуская.

— Заходи.

— Как вы? — спросил, садясь на предложенный стул. — Я давно не заглядывал, был занят прорывами.

— Нормально. — Он поставил чайник на плиту, достал из шкафа вторую кружку. — Читаю, выхожу в лавку через день. Вчера дошел до рынка, купил селедку.

Он сказал это так, будто поход на рынок за селедкой был экспедицией.

— Никто не обращал внимания?

— Обычный пожилой человек, — он чуть улыбнулся, повторяя мои слова полугодовой давности. — Никто не смотрит.

Чайник засвистел. Симонов разлил кипяток, бросил заварку. Запах дешевого черного чая пополз по кухне.

— У меня к вам дело, — сказал я, когда он сел напротив. — Я прошел двадцатую позицию.

Он поставил кружку на стол. Осторожно, двумя руками, будто боялся расплескать.

— Быстрее, чем я думал, — сказал задумчиво.

— Я не терял время даром. И теперь мне нужна двадцать первая.

Симонов отпил чай, поставил кружку обратно.

— Как мы и обсуждали, теоретически, если я обследую твое тело сейчас, пройдусь энергией по всем двадцати позициям и пойму их структуру, то смогу определить, какой участок следует дальше. Но надо проверить.

— Давайте прямо сейчас! — Я не мог сдержать нетерпения.

Мы перешли в комнату. Я снял рубашку и сел на пол. Симонов придвинул табурет вплотную, сел и положил прохладные сухие ладони мне на спину.

Началось обследование. Дух Симонова, как и когда-то, при изучении меня на предмет потенциала метода с тройным Ядром, двигался методично, медленно, возвращаясь к участкам по несколько раз.

Однако сегодня он в какой-то момент просил повернуться, встать, поднять руки, согнуть одну ногу. Иногда замирал на несколько минут, и его энергия тоже замирала, застывая в одной точке: я чувствовал, как он ее шевелит, поворачивает, пробуя структуру пропитки на ощупь. Время от времени он негромко бормотал что-то, и по обрывкам я понимал, что он сравнивает метод из книжечки с методом своего учителя, находя сходства и различия.

За окном окончательно стемнело. Симонов зажег лампу, не прерывая работы. Свет упал на его лицо, и я заметил, что на нем появилось выражение, которого раньше не видел: полная погруженность, почти благоговение. Не перед руководством из книжечки, а перед самим Путем Практика.

Часы на стене показывали начало первого ночи, когда он наконец убрал руки.

— Легкие. Двадцать первая позиция, — сказал он, когда я в очередной раз повернулся, и потер переносицу, — легкие. Я уверен на семьдесят процентов. — Он помолчал. — Попробуй прямо сейчас: направь внимание на них, как будто готовишься начать пропитку.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на дыхании, на том, как воздух входит и выходит, на тканях вокруг. Перевел ощущение глубже, направил к легким тонкую нить Духа, пробную, осторожную.

И она легла. Не идеально, не сразу, но легла. Ткань приняла энергию, и по бронхам разбежалось легкое тепло, незнакомое и в то же время абсолютно правильное.

Я открыл глаза.

Симонов смотрел на мое лицо. И по его собственному лицу, обычно замкнутому и настороженному, медленно расползалось выражение, для которого слово «улыбка» было бы слишком мелким.

Не сдерживая эмоций, я подскочил, шагнул к нему и обнял.

Он вздрогнул, будто не ожидал, потом выдохнул и положил руку мне на плечо. Мы простояли так несколько секунд, потом я отпустил.

Это был полнейший восторг. Тупик, который я осознавал два года, был пробит.

— Может, поужинаем? — спросил я внезапно для самого себя. — Я так давно у вас не был.

— Шутишь? — улыбнулся Симонов. — Я же вижу, как тебе неймется. Беги, практикуйся.

Я не собирался спорить. Рубашка нашлась на спинке стула, сумка стояла у двери.

— Спасибо, — искренне кивнул я.

— Не за что. Возвращайся, когда прорвешься, — продолжим.

* * *

Улица была пустой и тихой. Час ночи, начало июля, теплый неподвижный воздух. Фонари горели через один, бросая на тротуар круги оранжевого света. Далеко перебрехивались собаки.

Остановка рейсового экипажа была в четырех кварталах, и я пошел привычным маршрутом, мимо закрытых лавок и темных палисадников. В голове крутилось одно: легкие, двадцать первая, первый шаг за пределы того, что я знал раньше.

Звездный дал мне двадцать позиций, Симонов нашел двадцать первую. Наставничество не оборвалось — оно перешло к другому человеку. От этой мысли стало легко, будто из-под ребер убрали камень, о существовании которого я уже забыл.

Зуд появился на третьем квартале.

Ощущение было знакомое: так бывало, когда кто-то смотрел на меня. Обострившееся на позднем Росте восприятие не давало точной картинки, но с уверенностью подсказывало направление.

Сзади и сверху.

Шаг не замедлился и не ускорился. Руки оставались в карманах, спина прямая, дыхание ровное. Сделав очередной шаг, я на секунду обернулся максимально естественным движением, не поднимая головы, но взглядом охватывая крыши домов.

Наблюдатель стоял на крыше дома, в квартале от меня. Силуэт на фоне ночного неба — неподвижный и очень четкий. Расстояние не позволяло определить ни пол, ни возраст, ни одежду, но я был уверен, что этот человек смотрел на меня и смотрел пристально.