Глава 16

Преподавательские комнаты были ровно такими же, как у студентов А-класса, только у них в гостиной в углу еще имелась небольшая кухонная зона. На столе стоял заварочный чайник и чашка.

— Чай? — спросил Селезнев.

— Да, спасибо.

Он достал вторую чашку и налил, а я сел на предложенный стул. Чай был горячий и крепкий, и от первого глотка тепло пошло до самого желудка. Селезнев сел напротив, закинул ногу на ногу и тоже отпил чай.

— Итак, — сказал он, — зачем пришел?

И ведь знал, зачем: по лицу это было очевидно. Но он предоставлял мне возможность начать.

— Вы заплатили Борису за нападение на меня, — сказал я прямо. — Зачем?

— Что с Борисом?

— Сломал ему стопу. Нос тоже, скорее всего. Отвез в больницу.

Молчание. Селезнев смотрел на меня, и выражение его лица менялось медленно, как-то послойно: сначала ушла улыбка, потом появилось что-то вроде уважения, потом что-то третье, чему я не нашел названия. Он поставил свою чашку на стол — аккуратно, точно в центр блюдца, как будто это действие требовало особого внимания.

Потом встал и неожиданно поклонился.

Вежливый, глубокий поклон с прямой спиной, как кланяются равному или старшему. Преподаватель Четвертого Круга, мужчина под сорок, член академического совета поклонился первокурснику. Поклон длился секунды три, не больше, но их хватило, чтобы я окончательно перестал понимать, что происходит.

— Прошу прощения за произошедшее, — сказал он, выпрямляясь. — Это было необходимо, но от этого не менее постыдно. Ты не заслужил того, чтобы на тебя нападали из-за угла, и я это признаю.

Я молча смотрел на него, держа чашку чая, и не понимал вообще ничего.

Селезнев сел обратно. Снял очки, протер стекла краем рукава, надел. Привычный жест, который я видел на десятках его лекций. Потом налил себе еще чая.

— Скажи, — проговорил он, — тебе известно, какой магией владеет императорский род?

Вопрос был неожиданным. Не тем, чего я ожидал после поклона и извинения, но Селезнев явно выстраивал цепочку и не собирался торопиться. Я ответил, потому что ответ был общеизвестным:

— Две фирменные магии. Магия Имперского Орла, телесное усиление. И Магия Галактического Сияния, стихийная.

— Верно. — Он кивнул и сделал еще глоток чая. — Второй вопрос. Что бы ты сказал, если бы узнал, что в подчинении у императорской семьи есть элитная тайная служба? Отдельная структура, подчиненная напрямую императорскому дому, а на планетах вроде нашей — наместнику? Люди, которых отбирают не по происхождению, не по связям и даже не по текущему уровню, а по потенциалу и по одному конкретному качеству: способности делать то, чего от них не ждут?

Я подумал и кивнул:

— Не удивился бы. У любой власти есть инструменты, которых нет на бумаге.

— Хорошая мысль, — улыбнулся Селезнев. — А ты что, даже доказательств у меня не попросишь?

— Если бы были доказательства, которые можно было бы вот так выложить на стол, она не была бы тайной, — пожал я плечами. — К тому же мне сложно представить, какие у вас могут быть мотивы, чтобы сначала заказать Борису нападение на меня, а теперь сидеть и так красочно врать. Разве что это настолько изобретательный способ запудрить мне мозги и убедить, что нападение на меня… не знаю, как сказать… Законно? Но я не думаю, что вы тот, кто использует подобные методы.

Селезнев довольно хохотнул.

— Хорошо у тебя мозги работают, Червин. И да, такая служба правда существует. И называется «Орлы Сияния». — Он помолчал. — Если бы я сказал, что сам являюсь ее членом, пусть и низшего звена, что бы ты подумал?

Я посмотрел на него. Профессор прикладной магии, куратор класса А, очки, вечный планшет в руках, сухой тон. Такой образ никак не вязался с личностью тайного агента. С другой стороны, на то агент и тайный. К тому же Четвертый Круг до сорока — на самом деле, это был уровень если не гениев, то по крайней мере очень одаренных Магов.

Понятно, что сложно было ожидать от Имперской Академии низкого уровня преподавательского состава. Некоторые из профессоров, в том числе те, что преподавал теоретические предметы, были на уровне Селезнева, а парочка даже выше.

Но всем таким профессорам — кроме, пожалуй, Котельникова, которому высокий Круг полагался по «долгу службы», как декану боевого факультета, — было уже хорошо за шестьдесят, а то и за семьдесят. А Селезнев в свои тридцать восемь вполне мог бы служить на Стене или заниматься чем-то более прикладным. И так как Академия курировалась столицей, а значит, была государственной организацией, его работу преподавателем никак нельзя было объяснить, к примеру, попыткой отмазаться от службы.

— Удивился бы, — сказал я, — но не слишком. Четвертый Круг до сорока лет говорит о том, что у вас были ресурсы, которых нет у обычного преподавателя. Тайная служба наверняка способна предоставить такие ресурсы.

Селезнев кивнул. Потом наклонился вперед и посмотрел мне в глаза. Улыбка ушла, осталась серьезность, но в ней не было ни угрозы, ни покровительства.

— Последний вопрос, Червин. Что бы ты подумал, если бы я сказал, что нападение Бориса было вступительным испытанием, которое ты блестяще прошел, и что я приглашаю тебя в Орлы Сияния?

Чашка в моей руке дрогнула. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, но я почувствовал, как чай плеснулся о стенку, и поставил чашку на стол, чтобы не выдать себя дрожью.

Борис был не покушением, а экзаменом. Селезнев послал Мага Первого Круга не убить меня и не ранить, а проверить, пройду ли отбор в тайную службу императора.

Все, что я предполагал о мотивах Селезнева, — каждая версия, которую перебирал по дороге сюда, каждый вариант угрозы, к которому я готовился, — оказалось неверным. Не враг. Не агент Георгия. Не охотник за Практиками. Вербовщик.

Селезнев сидел напротив, сложив руки на коленях, и ждал ответа. Очки поблескивали в свете настольной лампы, лицо было спокойным и серьезным, и за этим спокойствием я видел человека, который сделал ставку и теперь наблюдал, как падают кости.

— Я задал вопрос, — сказал он, — но не требую немедленного ответа. Только позволь объяснить, что стоит за предложением, прежде чем ты решишь.

Я кивнул. Объяснение определенно было нужно.

— Моя роль в Орлах, — начал Селезнев, — не особо боевая. Я рекрутер. Задача проста: находить одаренных ребят, которые не привязаны жестко к крупным родам. Свободных, не обязанных никому. И главный критерий отбора — это не уровень. Уровень всегда можно нарастить. Есть методы, эликсиры, техники, в конце концов есть время. Главный критерий — это сила, выходящая за пределы уровня. Маг пика Сердца, который побеждает Мага Первого Круга, ценнее Мага Третьего Круга, который побеждает равных. Потенциал важнее текущей мощи.

Он снял очки, в который раз протер стекла, надел обратно.

— Поэтому к тебе я послал Бориса. Маг Первого Круга, бывший боец арены. Борис не знал, что это испытание, для него это был заказ. Если бы ты просто убежал, это тоже был бы результат. Если бы ты дал отпор и отступил, я был бы доволен. Но я никак не ожидал, что ты поймаешь его, сломаешь ему ногу, а потом еще и допросишь и придешь ко мне в три часа ночи задавать вопросы.

— Почему вы так спокойно все это рассказываете? — спросил я. — Разве это не секретная информация?

— А что ты сделаешь с этой информацией? — ответил он с усмешкой. Не злобной, а простой, легкой. — Пойдешь к ректору? Борис Романович знает о существовании Орлов. Расскажешь друзьям? Они не поверят или, что хуже, поверят, но ничего сделать все равно не смогут. Напишешь жалобу в наместничество? На кого, на них самих?

Он был прав. У меня нет способа использовать эти сведения. Максимум — то, что он не упомянул, — пойти в какую-нибудь газету и продать им этот материал. Но я бы этого тем более никогда не сделал. Еще внимания СМИ мне не хватало.

— Теперь о том, что тебе предлагается, — продолжил он. — Номинальное членство. До Третьего, а то и до Четвертого Круга от тебя ничего особенного не ждут. Может выпасть мелкое задание, а может не выпасть. Сблизиться со студентом и выведать информацию. Передать документ. Что-нибудь в этом роде. Может быть, ни одного задания не появится до конца учебы или даже в ближайшие десять лет. Главной твоей задачей будет расти.

— Я так понимаю, вы не собираетесь просто смотреть, как я расту?

— Конечно. Тебе будут предоставлены значительные даже для студента А-класса ресурсы. Эликсиры, доступ к тренировочным площадкам, которые обычным студентам не положены, частные занятия. Но мы ценим не скорость. Лучше достичь Первого Круга к четвертому курсу, но ломать других Магов Первого Круга через колено, чем дойти к тому же времени до Второго, пошатнув базу Духа и став середнячком. Существует потолок развития, и в долгосрочной перспективе качество фундамента важнее скорости.

Он описывал все с очевидным намерением убедить меня вступить, но это не выглядело как попытка впарить что-то. Не расхваливание «товара», а просто перечисление плюсов, и так это выглядело даже лучше.

— По достижении уровня Круга, после прохождения дополнительного обучения, начнутся полноценные задания. В основном это будут политически деликатные дела: Кавелины, наместник, окружение. Но чтобы выполнять такие задания чисто, нужна полноценная жизнь. Карьера, связи, репутация, семья, если захочешь. Все это будет выступать как прикрытие, основа и гарантия лояльности одновременно.

Гарантия лояльности.

Слово ударило, как ледышка Бориса, только изнутри. Гарантия лояльности Империи. Той Империи, чьи люди уничтожили род Ясеневых. Той Империи, которая объявила гонения на Практиков. Той Империи, из-за которой Звездный скрывался в лесу и умер, чтобы я смог сбежать.

Я был не против жить в Империи. Не против служить в ее войсках, защищая обычных людей от Зверей, пытающихся перебраться через Стену. Даже идти на определенные компромиссы и уступки, необходимые для создания своего клана.

Это были вынужденные меры, потому что только идиот или одиночка без каких-либо связей мог захотеть сражаться со всем миром, не думая о последствиях. Но напрямую исполнять волю непосредственного представителя Империи?

— Прошу прощения, — сказал я. — Предложение щедрое, и я его ценю. Но не могу взять на себя такие обязательства.

Селезнев смотрел на меня. Очки поблескивали в свете настольной лампы. Лицо почти не изменилось, но он явно перебирал варианты дальнейшего разговора.

— Могу я узнать причину? — спросил он.

— Нет. Извините.

Молчание длилось несколько секунд. Я слушал его и ждал продолжения, которое могло быть чем угодно: от прямого приказа до удара Духом. Потом Селезнев усмехнулся.

— А что бы на этот отказ сказал старик, — проговорил он, — который живет в снятой на твои деньги квартире?

Воздух в комнате стал другим. Симонов. Внутри все перевернулось, и из груди, не сдерживаемый никакими ограничениями логики, вырвался гнев.

— Это такие методы у службы императора? — прорычал я, не собираясь даже пытаться сохранять субординацию. — Вербовка через угрозы и шантаж? Удивительно, как вы вообще до сих пор не вымерли, добиваясь лояльности такими методами!

Селезнев пристально посмотрел с выражением, которое я никак не ожидал увидеть. Сомнение, раздумье, вина. Он встал, молча отошел от стола к окну, остановился у окна, глядя в темноту за стеклом.

— Хотел решить вопрос, не раскрываясь, но, похоже, не судьба. — Он повернулся ко мне. — Я знаю, что ты Практик.

Ни торжества, ни сочувствия, ни угрозы. Констатация факта, произнесенная тем же тоном, каким он говорил «Достаточно. Победа — Червин» на тренировочных боях.

Тело отреагировало раньше разума: мышцы напряглись, Дух Зверя дернулся в затылке, белое пламя готово было хлынуть в ноги.

Бессмысленная реакция: против Четвертого Круга шансов не было. Ни одного процента, ни половины. Селезнев мог убить меня одним импульсом Духа быстрее, чем я успел бы встать со стула.

Двадцать позиций Тела, Дух Зверя, белое пламя — все, что делало меня опасным для Бориса, здесь не значило ничего. Разница между Первым и Четвертым Кругом была примерно такой же, как между ледышкой и лавиной.

Оставалось разговаривать.

Логика, прорвавшаяся через панику, выстроила цепочку выводов: если Селезнев раскрыл меня, но не доложил, значит, у него свои мотивы. Так было с Дмитрием Топтыгиным, который расследовал мое прошлое и решил промолчать. Люди, которым правда дает рычаг давления, но которые выбирают не использовать его, делают это потому, что рычаг для них ценнее в покое, чем в действии.

Оправдываться бесполезно. Селезнев явно был полностью уверен, и любое отрицание только подтвердило бы его правоту. Оставался один ход. Как и с Георгием, быть максимально прямым и честным.

— Как вы поняли? — спросил я.

Селезнев вдруг рассмеялся. Негромко, коротко, но смех был настоящим, и в нем было столько всего, что я не успел разобрать.

— Я в восторге от твоей безрассудной храбрости, — сказал он. — Ты пришел ко мне, зная, что я Четвертый Круг, и после моего заявления смеешь задавать свои вопросы. Ты учишься в Имперской Академии будучи Практиком. Ты живешь этой двойной жизнью, как будто это совершенно нормально. — Он покачал головой. — Потрясающе.

Потом сел обратно на стул, устроился поудобнее.

— Мой отец был Практиком.

Рассказывал он спокойно, как человек, который давно переработал свою историю и оставил от нее только факты. Но факты были такие, что спокойствие не казалось заслуженным.

Отец Селезнева был Практиком-одиночкой. Вторая Чара, что означало силу примерно на уровне сильного Четвертого или слабого Пятого Круга. Не из рода, но, насколько Селезнев знал, у него был учитель, проведший его по пути Духа. Таких было немало в прошлом. Собственно, учитывая прошлое Симонова, в это легко верилось.

Селезнев родился в тысяча девятом году, когда гонения на Практиков были в самом разгаре. Отец скрывался, появляясь дома хорошо если пару раз в год: приходил ночью, оставался на день-два, уходил до рассвета. Они с матерью жили в маленьком городке, похожем на Мильск, мать работала в лавке круглыми сутками, Селезнев рос фактически один.

— Я видел его, может быть, раз десять за всю жизнь, — сказал он. — И каждый раз он казался мне кем-то из другого мира. Огромный, молчаливый, с руками, от которых шло тепло, даже когда он не прикасался. Он садился за стол, ел, смотрел на меня, как будто хотел запомнить, крепко обнимал и уходил. Мать потом не спала до утра, плакала.

Однажды отец перестал появляться. Селезневу было семь. Мать ждала, прислушивалась к каждому шороху у двери. Но через пару лет перестала прислушиваться. Жизнь продолжалась, лавка работала, мальчик рос.

— Поймали ли его? Или он сдался сам, чтобы не вывести на семью? А может, убили при задержании? — Селезнев пожал плечами. — Я так и не узнал. Мать не знала тоже.

Он сказал это ровно, без надрыва, и я почти поверил ему: для него отец был, по сути, никем. Человеком, которого он видел десять раз и который ушел, не объяснив, зачем и куда. Не герой, не злодей, не трагическая фигура.

Но было кое-что, что отец оставил после себя, кроме памяти и пустого места за кухонным столом. Особое телосложение, унаследованное, видимо, от сильной крови. Для Селезнева это было подобие духовного зрения — способность видеть потоки энергии в чужих телах. Селезнев обнаружил это в себе еще ребенком, задолго до того, как стал Магом.

— Я помню энергию отца, — сказал он. — Ее рисунок, ее фактуру. Дух Практика не похож на Дух Мага, как шелк не похож на мешковину. Когда я стал достаточно взрослым, чтобы понять, что именно видел, то зафиксировал этот образ в разуме раз и навсегда.

Он вырос. Получил поддержку от мелкого рода из своего городка, примерно как я получил поддержку от Игоря. Отучился в Имперской Академии в Ельницком уезде, закончил в первой десятке выпуска. Тогда же его и завербовали Орлы. После выпуска работал наемным Магом рода Селезневых, контролирующих Ельницк, от которого и получил нынешнюю фамилию.

— Я не испытываю ненависти к Империи, — сказал он. — Отец для меня, по сути, никто. Это не тот фундамент, на котором строится месть. Но к Практикам у меня есть… — он помедлил, видимо, подбирая слово, — симпатия. Или, может быть, не то слово. Понимание.

* * *

— Потребовался почти весь год, — сказал он, отвечая наконец на мой вопрос. — Маскировка у тебя поразительная. Я весь первый семестр ходил вокруг тебя кругами, и каждый раз, когда пытался присмотреться, натыкался на стену. Идеальная имитация Духа Мага. Кто бы ее ни накладывал, это был поистине поразительный человек.

Звездный.

— Да, — сказал я тихо, — он был поразительный.

Селезнев посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание, что за этим коротким «да» стоит больше, чем он услышит.

— Убедился я только на весенних экзаменах. Финальный бой с Натальей. Ты использовал что-то, и на одну-единственную секунду маскировка дрогнула. Как будто ткань натянулась слишком сильно и на миг стал виден рисунок под ней. Дух Практика. Тот самый рисунок, который я помнил с детства.

Бой с Натальей. Момент, когда я вложил все в последний рывок, когда белое пламя хлынуло по телу, чтобы компенсировать ее Первый Круг и арсенал стальной магии. Секунда максимального напряжения, когда контроль над искрой ослаб, потому что все ресурсы ушли на бой. Одна секунда. И Селезнев ее увидел.

Он помолчал.

— Если ты беспокоишься, что это может заметить кто-то другой, то не стоит. Больше никто не заподозрит. Я понял благодаря особому телосложению, а также тому, что видел это в детстве, в отце. Если только ты не встретишься с кем-то на уровне Эфирной Сферы, все будет в порядке.

Выдох получился не облегченным, но определенно более свободным, чем должен был быть после предыдущей его фразы.

— Но зачем вы мне все это рассказываете? — спросил я. — Вы могли промолчать. Могли не раскрывать ни себя, ни отца.

— Мог, — согласился он, — и собирался. Надеялся, что согласишься ради ресурсов, и вопрос был бы решен тихо, без лишних разговоров. Ты оказался упрямее, чем я рассчитывал. А угроза стариком не сработала, а усилила сопротивление. — Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, похожее на признание ошибки. — Если что, его я трогать не собираюсь, разумеется. Я выяснил адрес квартиры, которую твой взрослый товарищ, не помню имени, снял, но на этом все. Вот в итоге мне и пришлось раскрыться.

Он наклонился вперед.

— Теперь о том, что я предлагаю на самом деле. Не номинальное членство, ресурсы или мелкие задания. Это все остается, но главное другое. Членство в Орлах Сияния позволит официально засекретить любую информацию, связанную с тобой и твоим ближайшим окружением. Любой запрос через официальные службы, включая Академию, имперскую канцелярию, судебные органы, городскую управу, будет заблокирован. Никакой особой механики: просто административная стена. Запрос приходит — запрос уходит с пометкой «засекречено». Все. Человек, который подал запрос, получает отказ без объяснения причин и не может его обжаловать. Однако, — продолжил он, — частные расследования никто не запретит. Так что не расслабляйся совсем уж, ясно?

Я кивнул. Это явно актуальная ремарка: Георгий вполне мог воспользоваться не связями рода, а деньгами.

— Я также понимаю, что работа на Империю тебя не особо радует. И, скажу честно, у меня нет реальных гарантированных способов это обойти. Но если ты дорастешь до достаточно высокого статуса, обязанности Орла снимут с условием магической клятвы о неразглашении. Орлам не выгодно рисковать ценным кадром на полевой работе, если он нужнее на той позиции, что занимает официально. А ты, уверен, сможешь дорасти до подобной позиции рано или поздно.

Я молчал. Предложение стало совершенно другим, когда раскрылась подноготная Селезнева. Не должность с жалованьем, не почет, а защита. Стена между моей тайной и миром. Вот только…

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — сказал я, вздыхая. — В чем подвох?

Селезнев кивнул, как будто ждал этого вопроса.

— Подвох действительно есть, к сожалению. Орлы Сияния подчинены не Кавелиным, а напрямую наместнику в Смоленске-Красном.

Он сделал паузу, давая мне время.

— Важная информация о каждом Орле доходит до него лично. Не все, не каждый день, но ключевые события — да. Например, о том, что я тебя завербовал, он обязательно получит отчет. Но это, конечно, его не заинтересует. И если ты останешься в границах нормы, будешь учиться, расти, не привлекая внимания, ничего не случится. Наместник не заметит одного номинального Орла среди сотен.

— А если не останусь?

— Если ты совершишь что-то из ряда вон выходящее — выиграешь имперский турнир, например, или продемонстрируешь силу, которая невозможна для твоего официального уровня, — тогда ты мгновенно привлечешь внимание не только Кавелиных, но и наместника. Обычно он не вмешивается в политику планеты, и не будь ты Орлом, шанс привлечь его внимание был бы почти нулевым.

По спине пробежали мурашки. Наместник Империи был Магом Эфирной Сферы, и помимо этого о нем мало что было известно. Но того, что мной заинтересуется Маг такого уровня, было вполне достаточно, чтобы напрячься. Очень-очень напрячься.

— Я не знаю наверняка, как именно он отреагирует, — продолжил Селезнев. — Лично не вмешается, разумеется, а, скорее всего, пошлет кого-то. Но по опыту, и не только моему, внимание наместника к конкретному человеку никогда не заканчивается ничем хорошим.

Он помолчал.

— Если подобное случится один раз, может пронести. Наместник отметит, запомнит, и не более того. Но если ты продолжишь превышать ожидания, я уже никак не могу гарантировать, что маскировка будет работать. К тому же чем больше внимания, тем больше глаз, и среди этих глаз может найтись кто-то, кто, как я, знает, на что смотреть.

Дилемма лежала передо мной, как карта с двумя дорогами.

Отказаться означало остаться без защиты: Селезнев знал о Практике, знал адрес Симонова. Даже если он не собирался использовать это, информация существовала, и ее нельзя было отменить.

Ратников, Дмитрий Топтыгин, теперь Селезнев. До сих пор мне везло, и никто из них не доложил в официальные инстанции. Правда, каждый на основании этого знания в итоге создавал мне проблемы того или иного рода, но тем не менее.

Сколько еще продлится такое везение? Если о том, что я Практик, узнает тот же Георгий, он тут же, радостный, понесется доносить на меня имперским службам. Это было ясно как день.

И кто знает, кого я еще встречу в будущем, кто не преминет воспользоваться моей тайной для того, чтобы меня уничтожить.

Согласиться означало получить стену, буфер, ресурсы и время, но в обмен на подотчетность не просто Магу Эфирной Сферы, но и представителю той структуры, что уничтожит меня с наибольшим энтузиазмом и скоростью из возможных, и с наименьшими шансами на спасение.

К тому же это означало признать, пусть и формально, шефство Империи надо мной. Звездный не одобрил бы. Или одобрил? Он был прагматиком, жестким и трезвым, и если бы увидел в этом шанс на выживание, возможно, кивнул бы и сказал: «Делай, что должен. Выживи. Потом разберешься».

Но в любом случае выбор стоял между проблемами сейчас, но в малом масштабе, или проблемами потом — в масштабе максимально возможном.

Я посмотрел на Селезнева. Он мягко мне улыбнулся, понимая дилемму.

Что бы я ни выбрал, сделать выбор нужно сейчас.