Глава 17

Думал я несколько минут, и Селезнев не торопил. Сидел напротив, пил остывший чай и ждал.

Доводы логики быстро кончились, но не помогли с выбором. Тогда я попытался обратиться к интуиции.

И тут нащупал момент, который четко говорил за один из выборов. Селезнев был сыном Практика. Он был первым человеком в Вязьме, кроме Симонова, кто узнал правду и не стал моим врагом. Не из идеологии или расчета, а из чего-то, что он сам назвал пониманием.

Понимание не гарантия, но оно значило для меня больше, чем любые административные стены и условности. Потому что стены можно обойти, а человека, который понимает, что значит быть Практиком в этом мире, нельзя заменить ничем.

Проблемы же можно решать по мере поступления. Наместник, турнир, внимание сверху — все это было далеко, абстрактно, принадлежало будущему, которое еще не наступило. Георгий, Симонов, мильские ребята — это было здесь и сейчас.

Так что внутренне я уже понял, к чему склонялся больше. Тем не менее, не мог просто сказать Селезневу «да». Хотя он и не выглядел плохим человеком, после истории с Борисом я не мог быть уверен в нем и в его благонадежности.

— Михаил Аркадьевич, — Селезнев поднял на меня голову, — надеюсь, вы поймете меня, но я не могу согласиться на ваше предложение без гарантий.

— Еще и торгуешься? — с видимым неудовольствием, но без явной злости поднял бровь Селезнев.

— Каждый хочет выбить себе условия получше, — пожал я плечами. — Если кто-то соглашался на ваше приглашение в Орлы без всяких условий, значит, он был либо недальновиден, либо переполнен энтузиазмом, либо слишком боялся конфликта с вами. А во мне нет ни первого, ни второго, ни третьего.

— Конфликта со мной ты не боишься?

— По сравнению с конфликтом с имперским наместником, который вы мне обещали, конфликт с вами меня совершенно не пугает.

Он немного помолчал.

— Ладно, чего ты хочешь? Но учти, торги — это одно, а наглость — совсем другое.

— Я это прекрасно знаю, — усмехнулся в ответ. — И прошу лишь одного: сделать что-то, чтобы мое членство в Орлах стало выгодно лично вам.

Селезнев посмотрел на меня, приподняв бровь. Я знал, что он был достаточно умен, чтобы понять посыл. Приглашение в Орлы было его обязанностью как вербовщика, а попытка защитить меня была продиктована чем-то вроде ностальгии или, возможно, тоски по пропавшему отцу.

Ни то ни другое не было важно конкретно для Селезнева, так как рабочие обязанности далеко не всегда сходились с собственным желанием и мнением, а отца, он сам говорил, что почти не помнил. А значит, нужно было что-то, что свяжет нас на более личном уровне, чтобы Селезневу, если у него появится желание меня предать или разорвать нашу договоренность, пришлось думать еще и о своей выгоде.

Большего я просить, к сожалению, не мог. Либо это было бы слишком нагло, как он и сказал, либо я попросту не понял бы, повлияла как-то моя просьба на его отношение или нет, так как слишком плохо знал внутреннюю кухню Орлов.

После почти минуты молчания Селезнев хмыкнул.

— Да, Саша, торговаться ты и правда умеешь. Ладно. Вот мое предложение: я не просто приглашу тебя в Орлы, но и сделаю своим протеже. Такую позицию я могу выдать только одну и не смогу сам ничего отменить. Технически это будет означать, что я прочу тебя на свое место, что, конечно, не так, и ты, когда станешь сильнее меня, сможешь от назначения на должность вербовщика без проблем отказаться. Однако твои успехи как моего протеже будут крайне положительно сказываться на моей репутации и положении в Орлах, а если раскроется, что ты Практик и я об этом знал, я отправлюсь на эшафот вместе с тобой. Как тебе такое?

Дольше тянуть, испытывая терпение Селезнева и сомневаясь в его искренности, было бы уже глупо и грубо.

— Я согласен вступить в «Орлы Сияния», — сказал я, выпрямляясь.

Селезнев кивнул. Потом встал, подошел к чайнику и налил себе свежего чаю.

* * *

Двадцать первая позиция заняла шесть дней.

Легкие оказались не похожи ни на что из того, что я пропитывал раньше. Мышцы имели направление волокон, кости — структуру, и Дух ложился на них слоями, предсказуемо, как краска на доску. Внутренние органы, которые успел пропитать, вроде почек, я вообще не ощущал физически, к тому же их структура была довольно проста.

В легких же губчатая ткань, пронизанная миллионами крошечных пузырьков, каждый из которых нужно было заполнить по отдельности. Я чувствовал себя человеком, который красит не стену, а мешок с песком — зернышко за зернышком.

К третьему дню я начал кашлять. Не болезненно, а рефлекторно: тело реагировало на энергию внутри органа, который привык работать без вмешательства. К пятому дню кашель прошел, и вместо него появилось ощущение глубины, которого раньше не было. Каждый вдох стал длиннее, а выдох медленнее, как будто объем легких увеличился вдвое. Воздух входил и выходил с такой легкостью, что я пару раз ловил себя на мысли: а дышу ли вообще?

На шестой день, четырнадцатого июля, я открыл глаза, выдохнул и понял, что все.

Встал. Потянулся. Тело отозвалось привычной тяжестью после прорыва: мышцы гудели, голова была мутной, во рту стоял привкус от камня Духа. Утреннее солнце било в щель между шторами.

Оделся, умылся, вышел в коридор. Общежитие было пустым, как и обычно, но у лестницы меня перехватил слуга.

— Вам письмо, господин Червин. Принесли позавчера вечером, от профессора Селезнева.

Конверт был запечатан, без подписи. Внутри одна строчка: «Первая встреча 31 июля, 20:00, мои комнаты».

Тридцать первое. У меня было еще семнадцать дней. Быстрый расчет: две позиции, если ни на что не отвлекаться, было вполне реально пройти. Три уже нет. А встречу посетить было нужно. Значит, двадцать вторая, двадцать третья — и стоп.

* * *

К Симонову я поехал в тот же день, после обеда. Он открыл дверь быстрее, чем в прошлый раз.

— Двадцать вторая? — спросил он, впуская меня.

— Двадцать вторая.

В прошлый раз диагностика заняла очень немало времени. Теперь Симонов уже знал, на что смотреть, и метод был отработан, хотя он все равно потратил часа три. Я снял рубашку, сел, он положил ладони мне на спину, и его энергия прошла по телу.

— Стопы, почти наверняка, — сказал он, убирая руки.

— Сложности?

— Не думаю. Ты ведь уже пропитывал кисти.

Потом мы все-таки попили чай, поговорив о его и моих последних новостях, я поблагодарил и ушел.

Двадцать вторая позиция заняла семь дней с учетом восстановления. Потом еще один визит, вердикт, что двадцать третья часть — это пах, и шесть дней крайне специфических и далеко не самых приятных ощущений.

К двадцать седьмому июля все было кончено. До встречи оставалось четыре дня, и начинать двадцать четвертую позицию не имело смысла.

Впервые за полтора месяца у меня не было ничего, что нужно было делать прямо сейчас.

* * *

Первый день отдыха я провел, не вставая с кровати до полудня.

Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за окном кричат и поют птицы. Потолок был белый, с трещиной, которая тянулась от угла к люстре и напоминала русло реки. Раньше ее точно не было, но последний раз я просто смотрел в потолок хрен пойми когда. Наверное, появилась от отдачи моих ударов во время тренировок в соседнем помещении.

Странное ощущение. Тело, привыкшее к постоянному напряжению, не знало, что делать со свободой. Внутри сидела тихая, как зуд, тревога: ты теряешь время, ты мог бы начать двадцать третью, каждый день без прорыва — потерянный день. Я давил ее осознанно, как давят муху на стекле. Все равно до встречи не успею, значит, нечего и начинать, а телу нужен отдых, и это не слабость.

После обеда пошел гулять. Академия летом была другой: без студентов, без расписания и толкотни на площади она выглядела как парк, в который случайно поставили учебные корпуса. Кроны деревьев вдоль аллей были густыми и тяжелыми от листвы, тени лежали на дорожках плотными пятнами, и воздух пах нагретой травой и пылью. Я дошел до библиотеки, взял первую попавшуюся книгу — сборник стихов какого-то ельницкого поэта — и сел на скамейку у фонтана.

Стихи оказались откровенно плохими, и вскоре я отложил книжку. Тем не менее мне это настроение не испортило, и я просто просидел, глядя на бегущую воду, часа, кажется, три.

На второй день я заглянул к мильским. Нина, Слава и остальные сидели во дворе общежития, играли в кости на щелбаны. Гриши не было — он уехал куда-то по своим делам. Слава, увидев меня, поднял брови.

— Живой. А мы думали, ты в комнате помер.

Нина выдала ему подзатыльник.

— Устроил себе выходные, — сказал я, усмехнувшись.

— Выходные? Ты? — Нина посмотрела на меня с удивлением. — Ладно. Садись, проигрывай.

Я сел и проиграл четырнадцать партий подряд. Зато солнце грело затылок, Слава рассказывал историю о том, как Женя утопил свой лучший нож в фонтане на спор, а Нина смеялась, прикрывая рот ладонью. На несколько часов мир стал маленьким, простым и понятным.

На третий день я лежал на траве за библиотекой, читая уже другую, нормальную книгу про историю Вяземского уезда, и ел огромное и невероятно сочное яблоко. Небо было синим, без единого облака, трава под спиной была теплой и колючей, и муравей полз по корешку книги с целеустремленностью, которой позавидовал бы любой Маг. Я не стал его сгонять. Просто в какой-то момент отвлекся от книги и начал следить за малышом, чувствуя странную солидарность.

Последние два года вместили столько, что хватило бы на десять обычных жизней: деревня, Звездный, начало Практики, бегство, Мильск, подпольные бои, Червин, войны банд, Академия, Симонов, Орлы Сияния. Каждый месяц добавлял новый слой, и под всеми этими слоями парень, который лежал на траве и щурился от солнца, иногда терялся. Было приятно позволить ему выбраться на поверхность.

* * *

Вечером тридцатого числа в дверь постучали.

На пороге стоял Пудов, одетый, по его меркам, празднично: чистая рубашка, причесанные волосы, начищенные ботинки. Глаза блестели предвкушением.

— Собирайся, — сказал он.

— Куда?

— В одно место. Не спрашивай, это сюрприз. Оденься свободно, не в парадное.

— Гриш, что ты задумал?

— Саш, доверься мне. Я тебе когда-нибудь врал?

— Ты постоянно привираешь.

— Ну это да, конечно, но в важных вещах я не вру, и тут тебе нечего сказать. Давай, одевайся и пошли.

Снаружи нас уже ждали: Слава, Илья, Женя, Рома и Кирилл. Чисто мужская мильская компания, все в хорошем настроении, и по тому, как они переглядывались и ухмылялись, было ясно, что все, кроме меня, знали, куда идут.

Слава был в новой рубашке, Илья зачем-то надел шляпу, которая была ему велика, Женя нес бумажный кулек с семечками, угощая всех подряд.

Рейсовый экипаж довез нас до центра Вязьмы. Оттуда Гриша повел пешком: мимо торговых рядов, уже закрывающихся на ночь, через площадь с памятником какому-то генералу верхом на коне, вниз по улице, которая становилась все шире и все людней. Народу прибавлялось с каждым кварталом: группы молодых мужчин, парочки, компании — все двигались в одном направлении, и гул голосов нарастал, как прибой.

Я понял, куда мы идем, когда увидел здание.

Огромное, круглое, из серого камня, с колоннами у входа и знаменами на крыше. Николаевская Арена, названная в честь одного из первых императоров, но все в Вязьме звали ее просто Ареной. Я слышал о ней, но ни разу не был внутри.

— Ну? — Гриша повернулся ко мне с восторженным выражением. — Ну?

— Арена, — сказал я.

— Арена! — подтвердил он с восторгом, будто я угадал загадку, которую он готовил неделю. — Билеты достал через знакомого агента, который раскручивает бойцов. Места не лучшие, но и не галерка. Сегодня особый вечер: в финале два Четвертых Круга!

Мы вошли с толпой, предъявили билеты на входе и поднялись по широкой каменной лестнице на трибуны. Лестницу освещали фонари в бронзовых держателях, и от них по стенам бежали оранжевые отблески. Пахло жареным мясом, потом, табаком и чем-то сладким — то ли сидром, то ли медовухой. Разносчики с лотками протискивались между зрителями, выкрикивая цены на орехи, пирожки и семечки.

Внутри арена была еще больше, чем снаружи: трибуны, поднимающиеся ярусами, а в центре — площадка метров пятьдесят в диаметре, покрытая утоптанным песком. Над площадкой мерцал полупрозрачный, голубоватый купол из Духа, поддерживаемый четырьмя генераторами по углам — массивными металлическими конструкциями, похожими на фонарные столбы, только в три раза толще.

Народу было тысяч пятьдесят, не меньше. Шум стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать соседа.

Мы сели на свои места в пятнадцатом ряду от арены, чуть сбоку. Гриша немедленно купил у разносчика жареных орехов и бутылку яблочного сидра и принялся комментировать происходящее.

* * *

Первый бой был между двумя пиковыми Сердцами.

Я ожидал, что публика, пришедшая на Четвертые Круги, встретит разогрев равнодушно. Ошибся. Когда ведущий в мегафон объявил имена, вернее псевдонимы, толпа взорвалась. У обоих были фанаты, причем преданные: некоторые сектора трибун окрасились в цвета бойцов, люди скандировали, свистели и размахивали шарфами.

Вышли двое. Оба в масках и в костюмах, сшитых явно не для боя, а для зрелища: один в черном с серебряными вставками, вооруженный парными короткими мечами, другой в землисто-коричневом балахоне, стихийник земли.

У каждого была своя выходная музыка, свой жест для толпы. Мечник поднял оба клинка крест-накрест, стихийник ударил кулаком в песок и поднял столб пыли. Трибуны ответили восторженным ревом.

Бой начался, и я понял все за первые тридцать секунд. Шоу. Не бой, а постановка. Стихийник был очевидно сильнее: его земляные стены вставали ровно, контроль был отточен, и по плотности Духа он превосходил мечника процентов на двадцать. Но бой длился пять с лишним минут, с «критическими» моментами, когда мечник якобы попадал в ловушку и якобы вырывался в последнюю секунду, и с «вот это поворотами», когда стихийник якобы пропускал удар и якобы еле удерживался на ногах.

Толпа орала на каждом повороте. Гриша орал вместе с ней. Слава хлопал Илью по плечу, Женя свистел. А мне было скорее забавно: я мог бы любого из них раскатать за полминуты, и не только потому, что был сильнее, а еще и потому, что они не дрались по-настоящему.

После первого боя последовали еще семь, с нарастающей силой участников. Большинство были постановочными, и я различал это влет: настоящий удар идет по кратчайшей траектории, постановочный делает лишнюю дугу, чтобы публика успела увидеть.

Но пара боев оказалась настоящими, и они были, вполне ожидаемо, зрелищнее любой постановки. В одном из них, между двумя Магами Второго Круга, стихийник огня перешел в атаку с такой яростью, что его противник, мечник с усиленным клинком, не успел поставить защиту, и огненный хлыст перерубил ему руку чуть выше локтя.

Толпа взвыла от кровожадного восторга. Гриша побледнел и отвернулся. Я же смотрел спокойно, и где-то глубоко внутри мне было неприятно от того, что смотрю на подобное с таким равнодушием.

Руку теоретически можно было пришить, если целители успеют, но после боевых повреждений, когда ткани обожжены стихийным огнем, шансы были невелики.

* * *

Финальный бой, впрочем, стоил всего вечера.

Двое Магов Четвертого Круга вышли на арену, и разница в масштабе была колоссальной. До них сражались максимум Вторые Круги, и их атаки, при всем уважении, выглядели как игра по сравнению с тем, что началось теперь.

Высокий, тощий Маг воды в синем. Коренастый, бритый Маг дерева в зеленом. Оба без псевдонимов, масок и выходных жестов, без шоу. Вышли, встали, посмотрели друг на друга, и арена затихла. Пятьдесят тысяч человек замолчали одновременно.

Первый удар Маг воды нанес потоком, который возник из ничего (из влаги воздуха, конечно) и обрушился на противника стеной. Маг дерева ответил: из песка арены выстрелили толстые корни, как руки оплели водяную стену, разорвали ее и ринулись к Магу воды. Тот отпрыгнул, создал щит, и корни ударили в него. Прыснули щепки и брызги, а отголосок столкновения прошел через пол и камень трибун, добравшись до моих ног.

Илья схватил меня за рукав.

— Ты чувствуешь? — прокричал он. — Пол трясется!

Я чувствовал. И не только пол. Духовное зрение, которое привычно включил, показывало два столба энергии, бьющихся друг в друга. Плотность Духа в каждом из них была выше, чем во всех предыдущих бойцах, вместе взятых.

Бой длился двенадцать минут, и каждая из них была настоящей. Маг дерева давил: его корни, лианы, деревянные шипы лезли отовсюду, заполняя арену зеленой массой. Маг воды отступал, заливая наступающий лес потоками, которые ломали стволы и смывали корни. Но дерево росло быстрее, чем вода смывала, и постепенно Маг воды оказался прижат к краю арены, окруженный стеной из переплетенных стволов.

Казалось, он проиграет. Маг дерева сжимал кольцо, и трибуны уже начали скандировать его имя. А потом Маг воды сделал то, чего никто не ожидал.

Перестал атаковать. Опустил руки, закрыл глаза. Деревянные лианы метнулись к нему, и казалось, что он сдался. Но за секунду до того, как они сомкнулись, воздух вокруг него задрожал, и я увидел духовным зрением, что его энергия изменила направление: вместо того чтобы формировать воду из влаги воздуха, она потянулась к деревьям, которые создал его противник.

И Маг воды начал вытягивать из них влагу.

Эффект был мгновенный. Зеленые стволы, секунду назад живые и гибкие, побурели, ссохлись, стали хрупкими. Лианы, тянувшиеся к нему, застыли и рассыпались сухой трухой. Лес, заполнивший арену, за три секунды превратился в мертвую пустыню из сухих палок.

Маг дерева понял, что произошло, и попытался создать новые побеги, но уже не успел. Маг воды открыл глаза, поднял руки, и из мертвых стволов хлынула огромная волна, собранная из их же тел. Маг дерева поставил щит из корней, но волна прошла сквозь них и опрокинула его на песок. Он попытался подняться, но Маг воды ударил снова. И еще раз, и еще, не давая передышки, заливая арену целыми потоками. Наконец, Маг дерева поднял руку, сдаваясь.

Тактический перелом через нестандартное использование стихии. Нашел слабость противника в самой его силе: чем больше дерева создавал враг, тем больше воды получал Маг воды. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Вот это был настоящий бой. Не только грубая сила, но еще и навыки, хитрость и выжидание момента.

Трибуны ревели. Гриша вскочил на ноги и орал вместе со всеми. Слава хлопал. Кирилл, самый тихий из мильских, стоял с открытым ртом.

* * *

На обратном пути ребята обсуждали бои, перебивая друг друга. Женя изображал, как Маг воды поднял руки и «все высосал», и это получалось действительно очень смешно. Рома спорил с Ильей о том, была ли отрубленная рука частью шоу. Слава молчал, но по его лицу было видно, что он думает о чем-то серьезном: может, о собственных тренировках, может, о разнице между собой и теми, кто дрался на арене.

Гриша шел рядом со мной, чуть отстав от компании.

— Ты даже не представляешь, сколько эти бойцы зарабатывают, — сказал он вполголоса с тем выражением, которое появлялось на его лице при виде больших чисел. — Я, когда услышал, минуту с разинутым ртом стоял. Не все, понятное дело, но зачастую все зависит далеко не от силы в первую очередь, а от популярности у зрителей.

Он покачал головой.

— Помнишь, как я тебе организовывал драки на заброшенных складах в Мильске? За сотню рублей? — Он хмыкнул. — Сотня рублей. А тут сотни тысяч. Вот это масштаб. Вот это я понимаю — бизнес.

Разница с подпольными боями в Мильске действительно была, как между ручьем и морем. Там — темные склады, вонь пота, ставки в десятки рублей, наблюдатели, часто еще более оборванные, чем сами бойцы. Здесь — каменные трибуны, тысячи зрителей, генераторы купола, ведущий с голосом, который слышно за квартал, и суммы, от которых у Пудова горели глаза.

Но энтузиазма Гриши я не особо разделял. Я дрался на тех складах ради выхода на Червина и лишь во вторую очередь ради денег. Биться ради шоу и ради аплодисментов, превращая сражение в постановку, мне было не по душе. Не потому, что я был лучше этих бойцов, а потому, что мои бои были за другое.

* * *

Тридцать первого в восемь вечера я постучал в дверь четыреста шестой комнаты преподавательского общежития.

Селезнев открыл, кивнул и впустил. Комната выглядела иначе, чем в прошлый раз: стол был отодвинут от стены, шесть стульев расставлены вокруг него, на столе стоял чайник и шесть чашек.

Кроме Селезнева, никого еще не было.

— Рано пришел, — сказал он без упрека. — Садись.

Потом Селезнев налил чай, подвинул чашку. Я отпил.

— Сегодня я объявлю другим ребятам о том, что сделал тебя своим протеже. Официально уже все утверждено, так что вот, держи, — он достал из кармана и протянул мне небольшую брошь в виде золотого крыла с крошечным рубином между перьями. У него на груди была точно такая же. Взяв брошь и рассмотрев повнимательнее, я заметил выбитую на торце крошечными буковками надпись «Орленок. Черный-16». Селезнев, заметив мое недоумение, пояснил: — «Орленок» — так называют протеже действующих членов, а «Черный-16» — это мой позывной. В целом для обывателей это просто украшение, только знающие люди поймут по этой броши, что ты Орел. Однако на постоянной основе все равно лучше не носи. В том числе и из-за твоей тайны. Надевай только на встречи, как сегодня, или если вдруг тебе придется все-таки исполнить какую-то миссию.

Я кивнул и пристегнул брошь на форму.

Первой пришла девушка с третьего курса, судя по нашивке. Невысокая, русоволосая, с мягким лицом и спокойными серыми глазами. Поздоровалась с Селезневым как со знакомым, кивнула мне, села, взяла чашку. Ничего лишнего, никаких вопросов.

Следом вошел парень с четвертого курса — крупный, широкоплечий, с короткой бородой. До начала учебного года выпускникам еще было разрешено оставаться в Академии для решения каких-то оставшихся вопросов, но в сентябре их уже ждало распределение по местам службы. Он пожал руку Селезневу, окинул меня быстрым оценивающим взглядом, ничего не сказал и сел на дальний стул.

Потом появился парень со второго курса, среднего роста, с темными волосами и внимательными карими глазами. Увидел меня, подошел, протянул руку.

— Виктор, — сказал он.

— Александр, — ответил я.

Рукопожатие было крепким и коротким. Первый Круг, как и двое других.

Селезнев налил чай всем. Камерная обстановка: пять человек в небольшой комнате, тихий вечер, чашки в руках. Не армейский брифинг, не тайная ложа, а что-то похожее на кружок по интересам. Орлы Сияния оказались не армией, а сетью одиночек, каждый из которых жил своей жизнью и пересекался с остальными раз в несколько недель.

Для них я был просто талантливым первокурсником, которого Селезнев завербовал. Перспективный новобранец, но они все были такими же. Последнего человека не было, но Селезнев не стал дожидаться и, когда на часах пробило четверть девятого, начал говорить.

В целом, впрочем, это была не особо важная информация. Последние актуальные и важные новости Академии и Вязьмы, большую часть которых даже я, особо не интересующийся миром, уже знал. Рекомендации к посещению определенных мест вроде лекций по магической теории, которую будет давать приглашенный профессор из столицы. Опрос насчет того, как у кого дела.

Судя по всему, главной новостью вечера должно было стать мое назначение протеже Селезнева, и эту новость он все-таки решил придержать, чтобы объявить перед всеми Орлами.

Наконец дверь открылась, и вошел последний из сегодняшних гостей.

Невысокий, жилистый, со светлыми волосами и узким, острым лицом. Второй курс, Первый Круг. Он вошел быстро, закрыл дверь за собой и обвел комнату взглядом, пока его глаза не остановились на мне.

Замер. Повернулся к Селезневу.

— Это он тот новенький, про которого вы говорили?

Селезнев кивнул.

Парень повернулся ко мне. На его лице было выражение, которое я читал безошибочно, потому что видел его уже десятки раз. Злоба и зависть.

— Я вызываю тебя на поединок!