Глава 18

Тишина после его слов продержалась секунды три. Потом заговорили все одновременно. Марина, девушка с третьего курса, попыталась переубедить его, Глеб, парень с четвертого, поставил чашку на стол с таким видом, будто собирался встать и уйти. Виктор покачал головой со словами: «Ну ты опять?..».

— Федя, — сказал Селезнев, — объяснись.

Этот самый Федя стоял у двери, и выражение на его лице не изменилось, несмотря ни на какие слова товарищей.

— Алена Соломатина, — сказал он, глядя прямо на меня, — второй курс.

Я не сразу, но понял. И ощущение было такое, будто кто-то рассказал мне самый несмешной анекдот в моей жизни.

— Я за ней ухаживал больше года, с самого первого дня на первом курсе! — продолжил Федя. Голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — Она уже почти согласилась! А потом пришел ты на свои поганые смотрины и выбрал ее «невестой». И осквернил ее! И с тех пор она на меня не смотрит.

Осквернил. Слово было таким диким, что на секунду я подумал, что ослышался. Смотрины, ноябрьская традиция, где парни выбирали себе «невест» на один вечер, были ритуалом не более серьезным, чем маскарад.

Я выбрал Алену импульсивно, чтобы не создавать проблем с Катей и Георгием, и это решение, принятое за три секунды девять месяцев назад, аукалось до сих пор. Обиду Кати мы вроде как решили. Но теперь всплыла ревность незнакомого парня.

Алена и я провели тот вечер вместе: поговорили, потанцевали, она смеялась и, кажется, ей было приятно, что выбрал именно ее. Что было дальше, Феди не касалось, но я видел по его лицу: он был уверен, что мы переспали. Мы действительно переспали, а потом встречались ради вечера и ночи вместе еще раз пять до конца года. Впрочем, это в любом случае было не его дело.

— Ты идиот, — сказал я.

Комната замерла.

— Если ты думаешь, что Алена, согласившаяся стать моей «невестой», собиралась ответить тебе взаимностью, ты идиот. И если считаешь, что вызов на бой что-то изменит в ее отношении к тебе, ты идиот вдвойне.

Внутри имперской разведки, тайной службы наместника, организации, в которую отбирают по потенциалу и способности делать невозможное, ревнивый мальчишка бросал вызов из-за девушки. Понятно, что пока что мы все были просто студентами и нам еще только предстояло пройти особое обучение для соответствия статусу агентов полностью. Но все равно абсурд был настолько полным, что на секунду мне все-таки захотелось рассмеяться.

Федя шагнул вперед. Кулаки сжались, Дух ветра вспыхнул вокруг его тела, и волосы Марины, сидевшей ближе всех к нему, дернулись от порыва. Виктор привстал со стула. Глеб отодвинулся подальше.

Селезнев оказался между нами в одно движение. Давление Четвертого Круга придавило нас, как крышка котла. Федин ветер погас мгновенно, и на лицах всех присутствующих отразилось одно и то же: физическое ощущение чужой силы, от которой хочется вжаться в стул.

— Достаточно, — сказал Селезнев. Тон был преподавательский, не предполагающий возражений. Повернулся ко мне. — Саша, прошу прощения. Членство в Орлах пока не обязывает к сдержанности, все-таки молодые люди. — Потом снова вернул внимание Феде, продолжив жестче: — Если хочешь разобраться, есть тренировочный зал Академии. Но ты должен понимать, что Саша еще не достиг Круга и, если откажется, ты не будешь иметь никакого права продолжать этот спор. А если узнаю, что продолжил…

Он не закончил, но неприятные последствия продолжения были очевидны.

Марина тихо сказала:

— Федя, может, не надо?

Он не услышал или сделал вид.

— Если он мужик, то не откажется, — процедил Федя.

Я посмотрел на Федю. Злой мальчишка, обиженный из-за девушки, которая в любом случае вряд ли обратила бы на него внимание, раз не обратила за год с гаком.

Драться с ним казалось глупостью. Но сидеть за одним столом с человеком, который хочет ударить, еще глупее. Проще разобраться боем и закрыть вопрос, чем тянуть конфликт, который будет отравлять каждую встречу Орлов.

— Ладно, — сказал я, — пойдем.

* * *

Селезнев встал у стены тренировочной арены, скрестив руки. Остальные расположились рядом: Виктор тоже прислонился к стене, сложив руки на груди, Марина села на самую низкую лавку трибун, подобрав ноги, Глеб сел прямо на пол. Все четверо смотрели на нас с выражением людей, которым не впервой наблюдать подобное, но которым каждый раз становится немного неловко за товарища.

— Правила, — сказал Селезнев. — Без оружия. В остальном все разрешено. Бой до признания поражения или до моей команды.

Федя, стоявший напротив, уже разминал плечи, перекатывая их круговыми движениями.

— Слышал, ты проиграл Наталье Железной на экзаменах, — бросил он. — Я сильнее Натальи. Делай выводы.

— Сильно сомневаюсь, — ответил я.

Федя не знал, что с момента того боя с Наташей я прошел с четырнадцатой позиции до двадцать третьей. Впрочем, хотя он, как и Наташа, был Кругом и даже получил приглашение в Орлы, я действительно сильно сомневался, что в бою с ней он смог бы победить.

Селезнев поднял руку.

— Начали.

Федя исчез.

Не буквально, но почти. Ветер ударил в пол, подняв облако пыли, и Федя рванулся вперед с такой скоростью, что его силуэт размылся в полосу движения. Магия ветра плюс физическое усиление давали комбинацию скорости, значительно превосходящей мою. Он двигался как стрела, выпущенная из лука, и траектория менялась с каждым шагом, потому что ветер позволял ему разворачиваться на полном ходу, не теряя инерции.

Не было сомнений: если бы у него в руке был нож или клинок, мне пришлось бы очень плохо. На такой скорости достаточно просто коснуться лезвием, и порез обеспечен. Уже к концу первой минуты боя я бы потерял достаточно крови, чтобы замедлиться, а еще через минуту просто рухнул бы. И это не говоря уже о том, что на такой скорости даже с Духом Зверя я мог не успеть отреагировать на удар клинком в уязвимые точки вроде глаз.

Но оружия не было. Кулаками же нужно бить, а не просто касаться. Это уменьшало его преимущество минимум вдвое, а то и больше.

Первый удар пришелся в ребра. Быстрый, хлесткий. Скорость в данном случае давала и силу, тут нельзя поспорить. Больно. Ребра загудели, дыхание сбилось на секунду. Но пропитанные Духом кости и мышцы двадцати трех позиций выдержали.

Второй удар, в челюсть. Голова мотнулась, лязгнули зубы. Терпимо. Дух Зверя в затылке работал непрерывно и на пределе, отслеживая каждое движение Феди: вот он уходит влево, вот разворачивается, вот набирает скорость для удара.

Третий — в живот. Тело согнулось, но ноги не сдвинулись. Внутри ничего не порвалось, не сломалось. Больно, но не опасно.

Федя отскочил назад, и на его лице я прочитал замешательство. Три удара на полной скорости, каждый с ветровым усилением, а противник стоит. Не уклоняется, не падает, не защищается. Стоит и смотрит.

Четвертый удар он нанес с разворота, целясь в висок. Я позволил ему пролететь мимо, сместившись на полшага, и Федя, не встретив сопротивления, провалился вперед. Быстро восстановился, развернулся, и в его глазах злость начала мешаться с чем-то другим, похожим на сомнение.

Пятый удар, шестой. Я пропустил оба, принимая на корпус, и каждый раз тело гудело от боли, но держало. Федя бил быстрее, яростнее, но каждый промах и каждый удар, после которого я не падал, отнимали у него уверенность.

На седьмой раз он решил закончить. Разбежался, набирая максимальную скорость, ветер за его спиной взвыл, и он понесся на меня, как снаряд, целясь кулаком в лицо.

Я шагнул влево, как будто уклоняясь. Федя скорректировал траекторию, поворачивая за мной. А я шагнул обратно вправо и, по сути, даже без особого замаха выставил на его пути кулак.

Костяшки встретили его лицо на полной скорости его собственного разбега. Суммарная сила, моя плюс его, была такой, что я почувствовал, как что-то хрустнуло. Голова Феди дернулась назад, ноги оторвались от пола, и он перекувыркнулся через голову… один раз, второй, и рухнул на песок в трех метрах от меня.

Тишина.

Федя лежал на спине. Потом повернулся на бок, сплюнул кровь, и вместе с кровью на песок выпали два белых обломка. Передние зубы. Нос выглядел кривым, из обеих ноздрей текла кровь, а левый глаз уже начинал заплывать.

Он поднялся на четвереньки, потом на ноги. Покачнулся и прошепелявил:

— Могу продолшать.

— Федя, — сказал Селезнев уже без капли мягкости, — если ты не понимаешь, кто победил, даже после такого, я не против отозвать твое членство в Орлах. Прямо сейчас.

Федя замер. Посмотрел на Селезнева. На меня. На свои зубы, лежащие на песке. Кровь капала с подбородка.

— Понял, — сказал он еле слышно.

— В лазарет, — сказал Селезнев. — Целители восстановят зубы и нос, если начать быстро. К началу года будешь уже выглядеть нормально. Дойдешь сам или проводить?

Федя молча развернулся и пошел к выходу. Шатался, но шел сам. На песке осталась дорожка красных капель.

Виктор подобрал с песка один из зубов, повертел в пальцах и бросил обратно.

— Целители попросят принести, — сказал он практично. — Легче приживлять свой, чем растить новый.

— Пусть сам возвращается, — вздохнула Марина.

В ее голосе была не жестокость, а усталость от человека, которого она пыталась защищать и который не давал ей такой возможности.

Я разжал кулак. Костяшки были содраны и саднили. Ребра гудели, челюсть ныла, живот болел от ударов. Но ничего серьезного. Все-таки Федя не специализировался на силе ударов.

* * *

Мы вернулись в комнаты Селезнева.

Чайник стоял на столе, чашки тоже, и обстановка выглядела так, будто ничего не произошло: та же лампа, те же книги на полке. Только чай остыл.

Селезнев поставил новый. Марина налила всем. Глеб пробормотал что-то одобрительное и сел в угол. Виктор опустился на стул рядом со мной и негромко сказал:

— Хороший встречный. Чистая работа.

— Спасибо.

Вечер вернулся в нормальное русло, и это произошло удивительно быстро, как будто поединки между Орлами были если не обычным делом, то и не катастрофой. Селезнев продолжил с того места, на котором остановился до прихода Феди, и через десять минут рабочая часть была закончена. Он объявил о назначении меня его протеже, и после боя никаких возражений уже не последовало.

Вечер перетек в обычное общение.

— Федя в целом хороший, — сказала Марина, обращаясь ко мне. — Просто его переклинило. С ним такое случается. Ты не злись на него.

Она говорила мягко, без давления, и по ее лицу было видно, что верит в свои слова. Приятная, спокойная девушка с серыми глазами и привычкой защищать тех, кто рядом.

Я не стал спорить вслух. Внутри все равно считал, что неуравновешенных людей сложно назвать хорошими и что девять месяцев копить злость из-за девушки, которая тебя не выбрала, — это не обида, а инфантильность. Но Марина была мне симпатична, и портить вечер спором не хотелось.

В какой-то момент мы разговорились с Виктором. Он хотел обсудить мой бой с Федей, но не потому, что что-то заподозрил, а чисто из спортивного интереса. Мы начали обсуждать, что мог бы изменить Федя, чтобы побить меня, а потом перешли к тому, что смог бы сделать я, чтобы законтрить эти приемы.

Он оказался очень близким мне по духу парнем, и мы даже договорились встретиться для тренировки через неделю. Как раз к этому времени я пройду двадцать четвертую позицию.

В бою, как выяснилось, он использовал пару духовных пистолетов, снаряды для которых напитывал своей магией воды. Очень редкий стиль, я ни у кого прежде такого не видел. Просто на уровне Кругов личное духовное оружие уже становилось малоэффективным, неспособное пропускать через себя достаточно Духа для мощных выстрелов.

Виктор справлялся с этим ограничением за счет того, что обладал особым телосложением, имеющим сродство со стихиями, и мог комбинировать свою магию с выстрелами в таком формате, какой был недоступен для подавляющего большинства обычных Магов.

Он говорил без бравады и без ложной скромности — как человек, которому нравится то, чем он занимается, и который не видит смысла это скрывать или, наоборот, делать из этого шоу. Голос был спокойным, с легкой хрипотцой, а манера речи такая, что хотелось слушать дальше. Мне это понравилось.

Вечер продолжался. Марина рассказала историю о том, как на втором курсе случайно заморозила фонтан во дворе Академии во время тренировки до такой степени, что в нем лопнули трубы. В итоге рабочим пришлось разбирать гранитное дно и все переделывать.

Глеб, когда разговорился, оказался довольно приятным парнем, хотя и крайне нелюдимым. И не как Наташа, которая в целом была максимально флегматичной и настроенной на достижение результата, а осознанно.

Впрочем, это не помешало ему рассказать свою краткую историю, а потом ответить на несколько моих вопросов. Но было очевидно, что ему не хочется, так что в итоге я отстал, не став пытаться вытащить его из зоны комфорта.

Селезнев слушал, пил чай, изредка вставлял замечания, и выражение на его лице было не преподавательским, а человеческим: спокойное удовольствие от того, что люди, которых он собрал, ладят друг с другом.

Ни у кого из Орлов не было дворянского снобизма. Их набирали из тех, кто не принадлежал к крупным кланам: либо безродные, как я, либо из мелких побочных ветвей, как Виктор, либо из семей, которые не могли обеспечить детям карьеру без внешней поддержки.

Это создавало атмосферу расслабленного равенства, отсутствия необходимости постоянно доказывать свое место. И это было одновременно и облегчением, потому что не нужно было играть роль, и легким разочарованием, потому что элитный отряд, который я себе навоображал, оказался просто фантазией.

Все разошлись уже за полночь. Летняя ночь была теплой и тихой. Виктор пожал мне руку на выходе.

— Через неделю, — сказал он.

— Через неделю.

* * *

Следующие две недели прошли в работе. Визит за двадцать четвертой позицией, прорыв, восстановление, тренировка с Виктором, потом двадцать пятая. Каждый визит к Симонову был чуть короче предыдущего: он отрабатывал метод. Впрочем, в последний раз я остался часа на три уже после того, как он закончил. Хотелось просто пообщаться со стариком, с которым нас связывало так многое, тем более что завтра наутро из лагеря должны были вернуться ребята, и приступать к прорыву прямо сейчас не было особого смысла.

В результате домой я вернулся опять уже за полночь, выпил чаю в столовой, и завалился спать. А на следующий день в девять часов сидел на лавочке у общежития с книжкой, пользуясь возможностью оправданно ничем не заниматься.

Утро было солнечным, теплым, с ленивым ветром, который шевелил листья на деревьях вдоль аллеи. Воробьи дрались на дорожке из-за хлебной корки.

Последний раз я видел четверку двенадцатого июня, два с лишним месяца назад. За это время прошел больше десяти позиций, сжег книжечку Звездного, побил наемника, вступил в тайную службу императора, сломал нос ревнивому Орлу и посмотрел, как Магу отрубают руку на арене. Лето вышло насыщенным, и мне очень хотелось узнать, как прошли их два месяца в тренировочном лагере.

Экипаж с гербом Вязьмы на дверце появился на аллее в десять утра — точно такой же, как тот, который увозил их. Колеса прошуршали по булыжнику, и экипаж остановился на площадке перед общежитием.

Дверца открылась.

Первой вышла Катя. Она была загорелой, с выгоревшими на солнце волосами, подстриженными чуть короче, чем в июне, и выглядела здоровой и отдохнувшей. На ней была новая куртка, скорее всего подаренная в лагере.

Я шагнул к ней, открыл рот, чтобы поздороваться, но она прошла мимо меня, как мимо фонарного столба. Быстрым шагом, глядя прямо перед собой, с лицом, на котором было написано что-то среднее между паникой и решимостью не встречаться ни с кем взглядом.

Следом выскочил Яков. Тоже загорелый, и с выражением лица, которого я у него никогда не видел: смесь смущения, ужаса и отчаянной попытки сделать вид, что все нормально и он просто торопится по делам.

Он тоже прошел мимо меня, буркнув что-то неразборчивое, что могло быть и приветствием, и извинением, и мольбой не задавать вопросов, и скрылся в дверях следом за Катей.

Я стоял с протянутой для приветствия рукой, которую никто не пожал, и смотрел на закрывшуюся дверь.

Из экипажа вышли Артем и Наташа.

Два месяца в лагере Железных пошли Артему на пользу: стал шире в плечах, темнее от загара, с новым крупным шрамом на предплечье, который он наверняка считал украшением и потому закатал рукав только на этой руке. По его лицу было ясно, что он в прекрасном настроении.

Наташа была единственной, кто, казалось, не изменился совсем. Впрочем, духовное зрение подсказывало, что ее внутренние изменения, касающиеся, в первую очередь, нестабильности Круга после прорыва, были очень даже значительными.

— Вы тоже убежите? — спросил я.

Артем расхохотался. Подошел и крепко, по-мужски обнял меня, хлопнув по спине.

— Скучал по тебе, зараза, — сказал он, отступая и разглядывая меня. — Ты вроде стал шире. Тренировался?

— Немного.

Наташа улыбнулась мне, но взгляд ее скользнул вслед Якову и Кате, и в этом взгляде читалось легкое смущение — не за себя, а за них.

— Что с ними? — спросил я.

Артем наклонился ко мне, оглянувшись по сторонам с театральной осторожностью:

— Мировой скандал, Саша! — прошептал он заговорщически, едва сдерживая смех. — На прощальной вечеринке эти двое напились… и переспали!