Глава 19

Артем продолжал рассказывать:

— … а утром они вышли из той комнаты, и Катька красная как свекла, а Яшка делает вид, что ничего не произошло…

Наташа стояла рядом, у экипажа, и молчала. По ее лицу я видел: она слышала это не в первый раз и давно перестала считать смешным.

— … а ребята из лагеря уже знали, конечно, и когда мы садились в экипаж, Мишка Рябой крикнул вслед: «Яков, ты ключи-то от комнаты нашел?» — и все заржали, а Катька…

— Артем, — сказал я.

Он осекся.

— Ты, я так понимаю, тоже не молчал?

— В смысле?

— В смысле, что я тебя знаю.

Артем моргнул.

— Ну, по-дружески же…

Взгляд мой перешел к Наташе.

— Почему не остановила?

Она вздохнула. Пожала плечами.

— Я ему говорила прекратить. И не только ему, остальным тоже.

— Значит, плохо говорила, — отрезал я.

Наташа сжала губы, но промолчала. Знала, что я прав, и по тому, как она отвела взгляд, я понял: она сама себя за это винила, но не знала, как сделать иначе.

Повернувшись к Артему, сказал:

— То, что твои друзья попали в сложную ситуацию, — это повод их поддержать, а не ржать над ними. Тем более что Катя — девушка.

— И что? Они сами виноваты, не маленькие!

— Не спорю. Но то, что ты не только не попытался их защитить, но и поддержал насмешки, — это поступок не друга, а мудака. Очень хорошо подумай над этим, Тём.

Артем открыл рот, закрыл. Открыл снова. На лице проступила яркая, мальчишеская обида, которая появлялась у него каждый раз, когда кто-то говорил ему неприятную правду.

Он не был злым. Просто не понимал, где заканчивается подколка и начинается предательство. Сегодня он этого не поймет, но, может быть, поймет завтра или через неделю. Однако слова сказаны, и они останутся.

— Мне надо идти.

Я развернулся и пошел к общежитию. За спиной Артем что-то буркнул, но я уже не слушал.

Дверь Катиной комнаты была закрыта. Я постучал — тишина. Потом шаги, медленные, нерешительные, и пауза у двери.

— Кто?

— Саша.

Еще одна пауза, длиннее первой. Потом щелчок замка, и дверь приоткрылась. Катя смотрела на меня из-за створки одним глазом, и глаз этот был красным, припухшим.

— Можно?

Она помедлила, потом отступила, впуская.

Катя села на диван в гостиной, подтянув колени к груди, и обхватила их руками. Выгоревшие волосы упали на лицо.

Стул скрипнул, когда я сел. Помолчал, давая ей время.

— Расскажи, — попросил.

Она подняла голову. Глаза блестели, но она не плакала, держалась.

— Что рассказывать? Ты и так уже все знаешь от Артема.

— Артем — мудак. Его версия меня не особо интересует. Хочу услышать твою.

Катя молчала секунд десять, глядя на свои руки, потом начала говорить. Голос у нее был ровным, тихим, но вибрировал на каждой третьей фразе, как натянутая струна.

В лагере они с Яковом оказались в одной тренировочной группе. Наталья была занята: отец приехал на второй неделе и забрал ее на частные уроки, которые занимали по полдня. Артем проходил отдельные тренировки, потому что его стихия земли предполагала работу от обороны и инструкторы выделили ему персонального мастера.

— Мы тренировались вдвоем, каждый день, по шесть-восемь часов, — говорила она. — Спарринг, отработка ударов, скоростные упражнения. Мы оказались идеальными партнерами: одинаковый стиль, похожая скорость, оба работаем от атаки. К третьей неделе я стала догонять его по силе, а к пятой мы были примерно равны. Это… — она замялась, явно подбирая слово, — это затягивало. И не только в бою, но и лично. Не как с тобой, без… — Катя запнулась и покраснела, — без напряжения и подтекстов. Просто работа и состязание. И еще общение, — согласилась словно сама с собой. — В перерывах, за едой, по дороге до общежития. Он оказался… хорошим.

Она рассказывала, и по мере рассказа неловкость уходила, уступая место чему-то более живому. Ее голос менялся, когда она говорила о Якове: мягче, теплее, с осторожной нежностью.

Хотя в общении оставалась легкость, из-за того, что на тренировках они шли чуть ли не ноздря в ноздрю, у обоих в какой-то момент появилось сильное чувство соперничества. Каждый спарринг был как гонка: кто быстрее, кто точнее, кто первый пробьет защиту. Это повлекло за собой азарт и желание соревноваться не только на тренировочной площадке.

— Прощальный вечер в последний день… Утром мы с ним спарринговали, и я проиграла — третий раз подряд. Я видела, как он старается не улыбаться. Не смогла этого вытерпеть и на вечере сказала, что перепью его. Знала, что алкоголь он переносит плохо.

— И оба напились, — вздохнул я.

— Оба напились. Дальше… — Она опустила голову. — Никто не нашел наших ключей от комнат. Нас оттащили в комнату одной из девочек, чтобы не мешали остальным в общем зале. Дальше…

— Ну вот это мне точно рассказывать не надо, не заставляй себя.

— Да. В общем, когда все уже начали расходиться, несколько человек зашли в ту комнату, чтобы перенести нас обратно в зал, чтобы та девочка могла занять свою кровать. И…

Она не закончила, да и не было нужды. И так очевидно из контекста, что их застали в процессе. Скрыть произошедшее уже было нельзя: слухи разлетелись, и к утру об этом знал весь лагерь.

Катя прижала ладони к лицу, и плечи ее дрогнули. Не заплакала, но была на грани.

— Это скандал, — сказала она глухо сквозь ладони. — Георгий узнает. Он всегда узнаёт. Отец тоже узнает… Что делать? Я не представляю…

— Катя.

Она подняла голову.

— Это все понятно, и с этим ничего не поделать. Скажи мне без оглядки на Георгия и своего отца: что ты думаешь о Якове?

Она посмотрела на меня, и в ее глазах промелькнуло что-то, похожее на страх.

— Ты не будешь злиться?

Понимание пришло сразу. Она боялась, что осужу ее за непоследовательность: почти год она продвигалась к тому, чтобы признаться мне в чувствах, а теперь переспала с другим. Как будто между нами был договор, который она нарушила.

Но договора не было. То, что было между нами, осталось в прошлом, и это прошлое было частью истории, сделавшей нас друзьями, а не частью долга, который нужно возвращать.

— Нет, — сказал я, — не буду.

Катя опустила глаза, помолчала. Потом еле слышно, шепотом ответила:

— Он мне нравится.

Пауза.

— Не так, как… не так, как было с тобой. А просто как парень. Он правда хороший, и мне с ним хорошо… Не знаю, что из этого будет, но мне хорошо.

Загорелая, с выгоревшими волосами, с красными глазами и следами слез на щеках, она сидела передо мной. Девушка, которая четыре месяца назад призналась мне в симпатии в Рятке, а теперь шептала о другом парне, и в этом шепоте было больше тепла, чем во всех ее разговорах со мной за прошедший год.

Мне не было обидно, ни капельки. Наоборот, я был рад за нее.

— В таком случае и думать нечего, — сказал я. — И ты не должна смущаться из-за слухов. Слухи пройдут, а то, что между вами, останется. С Георгием и его возмущением что-нибудь придумаем. В конце концов, ты ему не невеста.

Плана у меня не было. Но Катя должна была знать, что она не одна.

Она посмотрела на меня, и на ее лице медленно проступила первая за весь разговор улыбка. Потом она встала с дивана, подошла ко мне и обняла. Крепко, обхватив за шею, уткнувшись лицом мне в плечо.

— Ты очень хороший, — сказала она.

Рука легла на ее спину.

— Все будет нормально, — сказал я. — Но мне нужно пойти поговорить с Яковом.

* * *

Дверь Якова была не заперта. Я постучал и вошел.

Он лежал на кровати в спальне и смотрел в потолок. Повернул голову в мою сторону, но взгляд его был пустым и неподвижным. Стул стоял напротив кровати, и я сел. С ним я даже близко не собирался так аккуратничать, как с Катей.

— Тебе нравится Катя?

Его будто ударили. Он вздрогнул всем телом, сел и уставился на меня круглыми глазами, словно сама мысль об этом была недопустима. Но затем, немного подумав, все-таки кивнул.

— Да.

— Жалеешь о том, что произошло?

— Нет.

— Хочешь быть с ней?

Он еще немного помолчал, а потом снова кивнул.

— Да.

Три вопроса, три ответа.

— Она тоже хочет, — сказал я. — Так что ни о ком, кроме нее, не думай. Только о ней.

Что-то в его лице изменилось. Не улыбка, но нечто близкое: напряжение ушло из скул, глаза стали живыми. Он спустил ноги с кровати, встал.

— Пойду к ней.

— Подожди.

Он остановился.

— Я уже высказал Артему, кто он после того, как даже не попытался вас защитить. Но то, что ты, хотя тебе тоже было непросто, не попытался защитить Катю от нападок из-за того, что произошло в том числе по твоей вине, делает тебя не намного лучше Артема. Если он большой мудак, то ты мудак обычного размера. Подумай над этим тоже. И, если правда хочешь быть с Катей, постарайся в будущем не вести себя как мудак.

Яков дернулся. Челюсть сжалась, в глазах мелькнуло что-то острое. На секунду мне показалось, что ответит, огрызнется, скажет, что я не имею права. Но он промолчал: мы были достаточно близки для такой прямоты.

— Такого не повторится, — тихо и твердо сказал он.

— Верю, — ответил я.

Он кивнул. Вышел, и его шаги простучали по коридору.

Я подождал минуту, потом встал и пошел к Наташе.

Ее комната была на том же этаже, в конце коридора. Постучал, и она открыла сразу, как будто ждала.

— Заходи.

Вещи из лагеря уже находились в процессе разборки. Наташа, в отличие от остальных, не тратила времени на переживания, когда можно было тратить его на порядок.

Я сел на стул. Она осталась стоять, прислонившись к шкафу, скрестив руки на груди. Смотрела на меня спокойно, и в ее взгляде было понимание того, зачем я пришел.

— Ты пригласила их в тот лагерь, — сказал я. — Ты взяла на себя роль лидера, взяла за них ответственность. Да или нет?

Она подумала, не торопясь с ответом, и я ценил это: она не из тех, кто отвечает раньше, чем поймет вопрос.

— Да.

— Что Артем, что Яков, что Катя — взрослые люди, которые должны отвечать за свои поступки сами. Но если ты хочешь действительно быть лидером, простого «я говорила им прекратить» недостаточно.

Тишина. За окном скрипнула ветка, и по стеклу прошла тень от листвы. Наташа молчала, и в ее молчании не было ни обиды, ни защитной реакции — просто внимание.

— Что бы ты сделал на моем месте? — спросила она.

— Во-первых, постарался бы разрешить напряжение между Катей и Яковом, чтобы их неловкость не становилась объектом насмешек. Поговорил бы с каждым по отдельности, как сделал только что. Во-вторых, надавал бы Артему по голове за насмешки, буквально или метафорически, но чтобы у того не возникло идеи продолжать. Спорить с остальными, запрещать смеяться, наказывать — глупо: у тебя еще не тот авторитет и не та сила, чтобы контролировать весь лагерь. Но отогнать самых наглых, создать для Кати максимально спокойные условия было в твоих силах. Яков — парень. Сам разберется, кому надо в нос даст. Но Катя — девушка, и ты, как никто из нас, должна понимать, насколько ей было сложно.

Наташа слушала, не перебивая. Когда я закончил, она опустила глаза и несколько секунд смотрела на свои руки, сложенные на груди.

— Ты прав, — сказала она. — Я подумаю над всем этим.

Без обиды, без оправданий. Наташа была умной и требовательной к себе, и я знал, что она не отмахнется от моих слов.

Кивнув, я встал и пошел к двери.

— Саша.

Обернулся.

— Спасибо, — сказала она. — За Катю.

— Не за что.

Коридор первого этажа был пуст и тих. Проходя мимо двери Кати, заметил, что она приоткрыта. Дверь была двустворчатой, и одна створка стояла чуть приотворенной — достаточно, чтобы в щель было видно происходящее внутри.

Я заглянул неосознанно и увидел, как Яков прижал Катю ко второй створке и целовал. Его руки лежали на ее талии, ее пальцы были в его волосах, и они оба были так заняты друг другом, что не услышали бы землетрясения, не то что шаги в коридоре.

На цыпочках я прошел мимо, стараясь не скрипнуть половицей. Дошел до своей двери и, только оказавшись в комнате, усмехнулся.

— Как дети, ей-богу…

* * *

Мастерская Академии занимала дальнее крыло первого этажа главного корпуса, за спортивными залами. Дверь поддалась легко, и я вошел.

Мастер-кузнец стоял у длинного каменного стола, протирая руки ветошью. Широкоплечий, лет пятидесяти, в закопченном кожаном фартуке поверх рабочей рубахи и с тяжелыми ладонями, на которых блестели старые ожоги. Увидев меня, он бросил ветошь на стол и махнул рукой, приглашая пройти за собой во внутренний зал.

Там, на деревянном манекене, висел доспех.

Белый, с едва уловимым серебристым оттенком, который проступал, когда свет фонарей менял угол. Он состоял из сотен мелких чешуек, наслаивающихся друг на друга, — каждая размером с ноготь большого пальца. Почти полный комплект: отсутствовал только шлем и перчатки.

Первая мысль была о змее. О белом змее из Рятки, тридцатиметровом чудовище, которого я убил в ущелье. Чешуйки доспеха были мельче, так что, очевидно, он не был сделан из его шкуры. Но в целом сходство было настолько точным, что на секунду мне показалось, будто снова оказался в тех скалах.

Я о таком дизайне не просил. Попросил доспех, и все.

— Ну? — Кузнец подошел ближе. — Как тебе?

— Красивый. Только я заказывал обычный.

Он хмыкнул.

— Обычный и планировался.

Я подошел к манекену, и руки сами потянулись к чешуйкам. Металл был холодным и гладким, и каждая пластинка чуть выступала над соседней. Когда провел ладонью вдоль груди манекена, чешуйки едва заметно сдвинулись и по мастерской прошел еле слышный шорох. Потянул одну чешуйку, пытаясь отогнуть, но она не поддалась. Потянул сильнее, вложив усилие, от которого у обычного человека побелели бы пальцы. Чешуйка не шелохнулась.

— Можно примерить?

— Для того и стоит. Расстегивается сбоку, вот тут. — Он показал ряд мелких крючков. — И еще тут, тут, тут…

Куртка полетела на ближайший табурет, штаны, сапоги и рубаха следом. Кузнец помог надеть доспех, и первое ощущение было неожиданным. Не тяжесть или давление, а ровное, распределенное по всему телу присутствие — от шеи до щиколоток.

Чешуйки сомкнулись вокруг торса плотно, но на вдохе я почувствовал, как они чуть расступаются, давая грудной клетке расшириться, а на выдохе сдвигаются обратно. Материал почти буквально дышал вместе с телом.

Первым делом согнулся, коснувшись пальцами пола, потом выпрямился. Повел плечами, сделал два резких поворота корпусом влево и вправо. Присел, встал, ударил воздух правой рукой. Чешуйки послушно перестраивались, и каждое движение сопровождалось тем же тихим шорохом.

Сидел доспех идеально. Будто делали по мерке, снятой с точностью до миллиметра, хотя я приходил на замеры всего один раз.

— Можно проверить на прочность?

Он понял без уточнений. Снял со стены учебный меч и протянул мне рукоятью вперед, потом залез в какой-то ящик, достал небольшой кусочек такого же чешуйчатого полотна, прикрепил парой гвоздиков через кольца внутренней кольчуги к манекену.

Я встал перед ним и ударил. Не в полную силу, но достаточно для того, чтобы обычная кольчуга получила глубокую зарубку. Лезвие скользнуло по чешуйкам с коротким чистым звоном, и я почувствовал отдачу в запястье. Посмотрел на место удара — ни следа.

Ударил сильнее, и клинок отскочил. На белой поверхности же не осталось ни царапины.

Опустил клинок и посмотрел на кузнеца.

— Сколько это стоит? Не может быть, чтобы нечто подобное могло быть наградой даже не за первое, а за десятое место.

— Изначально планировался обычный чешуйчатый доспех, — кивнул мастер. — А потом пришел Селезнев и доплатил сверху, сказав, чтобы мы сделали лучший доспех, который подойдет даже для Мага Первого-Второго Круга. Он же велел сделать в таком виде, чешуйки, белый цвет. И условие поставил, правда, уже не для нас, а для тебя, и я просто передаю.

— Какое?

— На занятия по практике не надевать. Сказал, доспех такого уровня вызовет лишние вопросы. И преимущество даст слишком большое.

Похоже, это было первое из тех вложений, что были мне обещаны, как Орлу. И я не собирался скромничать и отказываться. Доспех был чудо как хорош.

Кузнец уложил его в деревянный ящик, обитый изнутри мягкой тканью. На углу ящика кто-то нацарапал ножом кривую звездочку — явно не кузнец, а, скорее всего, кто-то из учеников, от нечего делать.

— Спасибо, — сказал я, поднимая ящик, — огромное спасибо! Это поразительная работа.

Он кивнул, довольно ухмыльнувшись, и вернулся к столу.

По дороге к общежитию в голову полезла ерунда: от брони из шкуры белого волка, погибшей в бою со змеем, к доспеху из белых чешуек. Белый цвет прицепился ко мне, начиная со Звездного, и не отпускал. Даже странно.

Вечер был теплым, с холодным ветерком. Из тех, что бывают в конце августа, когда лето еще не сдалось, но уже готовится к отступлению. Фонари вдоль аллеи еще не зажгли, и небо над крышами общежитий было розовато-серым, с длинными полосами облаков на западе.

У крыльца общежития А-класса стояла лавочка. Когда я выходил, она была пуста, но сейчас на ней сидели двое.

Яков обнимал Катю за плечи, а она плотно прижалась к нему, и они целовались. Не украдкой, не в полутемной комнате с приоткрытой дверью. Просто сидели на лавочке у всех на виду и целовались.

Похоже, за две недели, что я был погружен в прорывы до двадцать седьмой позиции, произошло очень много чего.

Остановился в нескольких шагах, не зная, как поступить. Ящик с доспехом в руках лишал возможности тихо прошмыгнуть мимо, а стоять столбом было глупо. Вопрос решился сам, когда Яков открыл глаза и увидел меня поверх Катиной макушки.

Катя обернулась, покраснела, а потом посмотрела на мое лицо и засмеялась.

— Саша, у тебя такой вид, будто ты привидение увидел.

— Почти, — сказал я. — Пятнадцать дней безвылазно сижу в комнате, выхожу на воздух, а тут вы.

Яков коротко, одним уголком рта усмехнулся.

— Садись.

Ящик опустился на землю рядом с лавочкой, я сел и потребовал:

— Рассказывайте.

Катя переглянулась с Яковом. Он кивнул, мол, давай ты. Она заговорила, и по голосу было слышно, что рассказывает эту историю не впервые, но все еще с удовольствием.

На следующий день после того, как я поговорил с каждым из четверки по отдельности, а потом съездил к Симонову и заперся для очередного прорыва, они собрались и все обсудили. Без недоговорок, без обиняков.

Катя с Яковом решили не скрывать отношения. Наташа поддержала. Артем, по словам Кати, извинялся за свое поведение так старательно, что его пришлось останавливать дважды, потому что он начал ходить по кругу.

— Видимо, ты ему крепко вставил, — сказала Катя.

— Заслуженно.

В Академии романы были не запрещены, все-таки все совершеннолетние. Но была формальная процедура: если отношения между студентами из разных родов могут породить конфликт, об этом полагается уведомить администрацию. Бумага, подпись, и рода ставятся в известность через Академию. Они подали заявление уже через неделю после разговора.

А вскоре обоим пришли письма.

Кате — гневное, от отца и рода Громовых. Их злоба была понятна: если дело дойдет до брака, то возникнет серьезный конфликт, ведь оба наследники, оба нужны семьям. Громовы расценивали ситуацию как потенциальную потерю наследницы.

Якову пришло заметно мягче. Все-таки невеста обычно переходила в род жениха, так что Вершинины видели для себя скорее приобретение, чем потерю.

— И что вы сделали? — спросил я.

— Ничего, — сказал Яков. — По правилам Академии, а значит, и Империи, пока мы учимся, они не могут накладывать санкции без серьезных оснований вроде уголовного преступления, оскорбления чести рода, грубого нарушения правил самой Академии и все в таком духе. Ничего из этого мы не совершали. Так что пока им остается только принять.

Катя добавила тише:

— На три оставшихся года, по крайней мере. Потом посмотрим.

Потом посмотрим. Два слова, в которых, как бы парадоксально это ни звучало, было больше зрелости, чем в десятке пламенных речей. Они просто решили быть вместе вопреки любым сложностям.

— И еще Артем, — сказала Катя, и в ее голосе мелькнула улыбка. — Знаешь, что он сделал?

Артем, как выяснилось, провернул маневр, которого я от него не ожидал. Благодаря ему история про вечеринку в лагере, про «напились и переспали», не успев толком закрепиться как скандал, превратилась в историю о бурной влюбленности.

Как именно Артем этого добился, Катя объяснить толком не смогла. Видимо, сочетание правильных слов, правильных людей и правильного момента. К концу второй недели их в Академии скорее поддерживали, чем осуждали.

— Спасибо тебе, — сказала Катя. — За все.

— Я вам просто мозги вправил, — ответил я. — Остальное вы сами.

Яков протянул руку, и я пожал ее. Катя обняла.

Мы посидели еще немного. Поговорили о занятиях, которые начинались уже послезавтра, о том, что Наташа, по словам Кати, все лето провела в тренировках и выглядит так, будто собирается прорваться на Второй Круг прямо на церемонии.

Яков рассказал, что Артем где-то раздобыл книгу по продвинутой магии земли и носится с ней, как с ребенком. Катя при этом привалилась к Якову плечом, и он, не прерывая разговора, поправил ей волосы, убрав прядь с лица.

Жест был настолько привычным, что ни один из них его не заметил. Ничего серьезного, ничего тяжелого. Просто разговор между людьми, которым хорошо вместе.

Потом я подхватил ящик, попрощался и пошел к себе.

Первого сентября, в первый день нового учебного года большой зал Академии снова был полон.