Глава 8

Что ж, если мне суждено умереть, я умру сражаясь.

— ДАВАЙ!!! — заорал я, раздирая глотку.

Эхо отразилось от стен ущелья и ушло вниз, в темноту. На секунду тишина стала абсолютной: ни ветра, ни скрежета чешуи, ни шипения. Только я, змей и пропасть за спиной.

Змей ударил льдом.

Сосулька, толщиной в ногу, полетела из гребня. Я направил в топор алое пламя, окутал его полностью, наплевав на сохранность топорища и своей формы, и поставил его на пути ледяного снаряда. Топор встретил сосульку плашмя.

Лед взорвался. Осколки полетели в стороны — холодные, но уже не ледяные: пламя сожрало вымораживающую энергию при контакте, оставив только физику. Но ее деть уже было некуда: удар отбросил меня на шаг, пятки заскользили по камню… Щебень, вылетевший из-под ног, посыпался в ущелье, и я услышал, как, падая, камешки стучат о стены.

Вторая сосулька. Толще, длиннее. Я отбил ее тем же способом, но на этот раз осколки пошли не в стороны. Острые, рваные ледяные куски без стихийной энергии, но с физической скоростью снарядов духовых ружей. Один рассек щеку от скулы до уха, второй — лоб, и по лицу потекло горячее. Два других вошли в правый бок (там броня из волчьей шкуры была тоньше), и я почувствовал, как кожа лопнула и холодный воздух коснулся мяса.

Бок горел. Половина лица была мокрой от крови, правый глаз заливало, и мир сузился до одного работающего глаза, одной работающей руки и топора, на котором гасло пламя, потому что я не рисковал поддерживать его дольше нескольких секунд ради экономии сил.

Но я все равно встал во весь рост. Развернул плечи. Наставил топор на змея лезвием вперед, как палец, указывающий на цель.

— ЧТО, САМОМУ КИШКА ТОНКА⁈

Голос был хриплым, сорванным. Он отразился от стен ущелья и вернулся ко мне искаженным, будто чужим. Змей услышал. Его голова чуть отклонилась, воротник расправился шире, и он зашипел — долго, низко, с вибрацией, от которой задрожали камни под ногами.

Понял провокацию. Он был умнее Вирра, умнее всех Зверей, которых я встречал. Зверь Камня Духа, который прожил достаточно, чтобы овладеть двумя стихиями, не мог быть глупым. Он видел, что я его приглашаю, и знал, что я еще не сдался и пытаюсь заманить его в ловушку.

Но ярость была сильнее. Я ранил его трижды за два дня. Ни один зверь, ни один хищник на этой планете не стал бы терпеть такое от существа, которое было в разы слабее и теперь еще и позволяло себе что-то вякать. Гордость, злость, оскорбление — что бы это ни было, оно перевесило осторожность.

Змей бросился прямо на меня.

Пасть раскрылась, я увидел ряды чешуйчатых наростов, блестящих от слюны, небо, покрытое льдом, и черную глотку за ними. Голова летела на меня с огромной скоростью, заполняя все поле зрения, и воздух перед ней сжался, ударив в лицо ледяной волной.

Я дождался самой последней секунды и резко дернулся вправо, так что челюсти прошли мимо, хлопнув в пустоте. Вот только змей не бык и не конь. Хотя его голова оказалась над пропастью, тридцатиметровое тело прочно удерживало его на скалах, и подобная уловка была бы бессмысленной без следующего шага.

Рана от пушки была на два метра ниже головы. Там, где корка, уже разорванная мной, покрывала мясо. Голова пролетела мимо, открыв мне этот провал, и я ударил.

Топор вошел глубже, чем раньше, потому что в уже имевшуюся рану: лезвие провалилось в горячее, влажное, пульсирующее нутро. Я дернул топор изо всех сил, цепляя лезвием за плотные ткани внутри тела, чтобы оно застряло, чтобы его нельзя было вырвать просто так, и вцепился в древко. Левая рука хоть и не слушалась, пальцы не сжимались, но я прижал древко к предплечью и зафиксировал его локтевым сгибом, как тисками.

Белое пламя вдавил в ноги с одной-единственной целью. Оттолкнуться от края, на котором стоял, достаточно сильно, чтобы вкупе с импульсом движения разъяренного змея этого хватило, чтобы сорваться в ущелье, утягивая змея за собой.

— ЕСЛИ Я СДОХНУ, ТО ТОЛЬКО ВМЕСТЕ С ТОБОЙ!!!

Крик вырвался изо рта без какого-либо осознанного контроля, когда ноги оторвались от края и я повис на топоре, вонзенном в тело змея. Змей, потянутый моим усилием и инерцией прыжка, заскользил по камню, скребя чешуей, пытаясь зацепиться хвостом за скалы. Хвост обвил валун, но камень хрустнул, треснул и покатился вниз. Змей пошел за ним, и мы оба рухнули в ущелье.

Мир закрутился. Небо оказалось внизу, стены неслись мимо, ветер ревел в ушах, и на секунду я почувствовал странную, неуместную легкость. Как будто все, что давило, осталось наверху, на краю, а здесь, в свободном падении, было только движение и рев ветра.

Змей ударил потоком холода мне в спину. Холод прошел сквозь броню и одежду, вошел в мышцы, в кости. Спина перестала чувствовать, ребра хрустнули.

Я отпустил топор, но правая рука, освободившись, тут же вонзилась в открытую рану змея рядом с лезвием. По локоть, прямо в горячее мясо, и я ударил всем, чем еще мог.

Белое пламя. Оно вышло из руки и вошло в тело змея: по сосудам, нервам, по тем каналам, по которым текла стихийная энергия Зверя Камня Духа. Белый огонь пожирал чужой Дух, растворял его, выжигал, как выжигал Дух Алексея в Мильске.

Только тогда это был человек на Сердце, а сейчас Зверь Камня, и разница была как между ручьем и рекой. Я знал, что энергии не хватит, чтобы полностью выжечь змея. Но мне было достаточно хотя бы нескольких секунд замешательства и шока.

И еще того, что змей, ощутив жар, переключился на огонь. Чешуя вспыхнула красным, я почувствовал, как кожа на руке начинает гореть. Он пытался противостоять пламени пламенем, нивелировать его своей стихией. Вот только…

— Это пламя не для твоего тела… — прошептал я.

Ветер падения забрал слова, и змей их не услышал, но это не важно — я говорил не для него.

Белый огонь не был физическим. Он жег Дух, и ему было все равно, какой именно. Стихийная энергия, влитая змеем в собственное тело, чтобы потушить пламя, кормила его точно так же, как ледяная. Это был не бой стихий, а нечто, на что у змея не было ответа.

Змей дернулся, голова запрокинулась, и на несколько невероятно долгих секунд он словно забыл, что падает. Стихийная энергия сбилась, тело задергалось в конвульсиях, совершенно не собираясь подготавливаться к удару.

Я выдернул руку из раны. Стены ущелья, серые, мокрые, с натеками льда, неслись мимо. Дно приближалось.

Активировал весь оставшийся Дух. Не белое пламя, а собственный Дух Практика: Тело Духа, все двенадцать позиций одновременно. Полное усиление каждой мышцы, кости, сухожилия. То, что использовал, чтобы доказать Симонову, что я Практик. Тело стало тяжелым и твердым. В последний момент я оттолкнулся от змея, отлетел в сторону и врезался в стену ущелья.

* * *

Темнота.

Снег.

Я почувствовал его раньше, чем увидел: холодный, мокрый, забившийся в рот, ноздри, в уши. Попытался вдохнуть поглубже и захлебнулся тающим снегом. Грудь сдавил тупой, рвущий ребра кашель, каждый спазм отдавался во всем теле болью, которая не имела центра, а была везде.

Открыл глаза. Правый не открылся: заплыл и распух. Левым увидел серую стену и полоску неба, где горели звезды. Ночь. Я лежал в снегу на дне ущелья, на спине, и надо мной были стены высотой в пятьдесят метров, а между ними — узкая полоска темного неба с россыпью белых точек.

Тошнота подкатила волной. Я с трудом повернул голову набок — единственное движение, которое получилось, — и рвота пошла в снег. Горькая, без содержимого, одной желчью. Спазмы длились минуту, может, больше, и каждый отдавался в ребрах так, что темнело в единственном видящем глазу.

Когда отпустило, я еще долго лежал и дышал. Медленно, неглубоко, потому что глубокий вдох делал что-то с ребрами, от чего я терял способность думать. Потом только заметил змея.

Он был в двадцати метрах. Его тело лежало на огромной скале с острым гребнем, торчащей из снега, которая прошла сквозь него, разорвав туловище почти пополам.

Передняя часть свисала с одной стороны, задняя — с другой, и между ними на гребне было месиво из мяса, чешуи и чего-то темного, что блестело в свете звезд. Чешуя больше не была ни красной, ни белой: она стала серо-оранжевой, тусклой.

Мертв.

Мои губы растянулись в неконтролируемой полубезумной улыбке, похожей скорее на спазм. Я лежал на дне ущелья, в снегу, не чувствуя тела ниже шеи, с одним работающим глазом, и улыбался змею, потому что он был мертв, а я — нет.

Рвота подкатила снова. Я повернул голову и сплюнул желчь в снег. Все равно. Подох, гад.

Диагностика потребовала несколько часов, потому что мой контроль над Духом был таким же разбитым, как тело, и направить внимание внутрь получилось не с первой и даже не с третьей попытки.

Работали правая рука и шея. Остальное было статистикой повреждений.

Радовало одно: позвоночник цел. Это первое, что я проверил, и это было единственное, что глобально имело значение. Ну, помимо самого наличия всех органов и конечностей. Остальное в итоге заживет. Внутренние органы были напрочь отбиты, но кровотечений не было, что даже удивительно, и это тоже не могло не радовать.

Дальше начиналось плохое. Обе ноги сломаны. Правая в одном месте, чуть выше колена. Левая в трех местах: голень, бедро и стопа, причем один из переломов был открытым. Я чувствовал, как кость торчит через кожу, хотя видеть этого не мог. Также была сломана левая рука, плюс обширное обморожение ее же от плеча до пальцев энергией Зверя. И это надо было срочно восстанавливать, иначе, если затянуть, восстановление займет уже не дни, а недели и месяцы. Множество трещин в ребрах, благо броня из кожи белого волка спасла от чего-то худшего, хотя сама, судя по всему, пришла в полную негодность. А еще трещина в черепе, над левым ухом. Небольшая, но ощутимая: голова пульсировала тупой болью, и звуки с левой стороны доходили приглушенными.

Я лежал и перебирал повреждения, как перебирают содержимое сумки после падения: что сломано, что помято, что еще работает. Никогда в жизни не получал еще столько травм за раз.

Бой с Топтыгиным после бегства из деревни, сражение с Большим, война против Роканиксов — ничто из этого даже близко не походило на то, что со мной было сейчас. Без тела Практика, без двенадцати позиций, пропитавших каждую кость и каждую мышцу Духом, без белого пламени и без изрядной доли удачи я был бы гарантированно мертв.

Ладно. Жив, шевелюсь, буду восстанавливаться. Другого варианта все равно нет.

Я начал собирать Дух. Медленно, по капле вытягивая рассеянную энергию обратно в центр, уплотняя, восстанавливая контроль. Процесс был знакомым, так я делал сотни раз после тренировок или боев, после камней Духа.

Но сейчас произошло другое.

Энергия, которую я собирал, не пошла в мышцы или кости, не осталась в груди. Она потянулась в голову и начала уплотняться вокруг сгустка Духа Зверя.

Секунда страха. Дух Зверя в голове рос сам, без моего ведома, бесконтрольно вбирая энергию, как губка, и я на мгновение решил, что из-за слабости потерял контроль, что сгусток разбухнет и перехватит волю… Или сделает что-то еще, чего я не мог предсказать.

Но потом прислушался. Контроль был на месте: мысли мои, воля моя, ни следа какой-либо нестабильности. И так как выбора все равно не было, я позволил ему поглощать столько, сколько он хочет.

Объем Духа Зверя прошел прошлый максимум уже через час и устремился дальше без намека на замедление. Как будто бой снял какой-то внутренний замок, который держал энергию на привязи. Симонов был прав. Бой на грани смерти против Зверя, превосходящего меня настолько, что сравнение теряло смысл, запустил процесс, который не смогли бы запустить ни камни, ни тренировки, ни время.

Через несколько часов, когда полоска неба над ущельем начала сереть, я почувствовал вспышку. Дух Зверя уплотнился, перешел порог, и мир стал чуть четче. Средний Рост. Восприятие обострилось: я различал трещины в стене ущелья на расстоянии тридцати метров даже одним глазом. Звуки стали объемнее, запахи — глубже.

К вечеру, когда полоска неба снова потемнела и звезды вернулись, случилась вторая вспышка. Поздний Рост. Мысли потекли быстрее, соединялись проще, выводы приходили раньше, чем я успевал их сформулировать. Я лежал в снегу, не способный пошевелить ничем, кроме правой руки и шеи, весь разбитый, с сотрясением мозга, но думал яснее, чем когда-либо в жизни.

К полудню следующего дня рост остановился. Дух Зверя замер в шаге от следующей границы, от пика Роста, и дальше не пошел. Как будто колодец наполнился почти до краев, но последний сантиметр требовал чего-то еще, чего у меня пока не было.

Но теория Симонова была подтверждена.

Первые три дня я занимался только восстановлением. Лежал и гнал Дух по телу. Дух проходил через сломанные кости, разорванные мышцы и обмороженные нервы, и каждый цикл оставлял после себя чуть больше порядка, чем было до него. Это не исцеление или магия, просто тело Практика, получившее достаточно Духа, начинало чинить само себя. Медленно, но неостановимо.

Снег был одновременно проклятием и спасением. Я ел его, чтобы не умереть от жажды: набирал правой рукой, подносил ко рту, глотал. Холодный, с привкусом камня и минералов, он обжигал горло, но давал воду. Ночью температура падала так, что иней ложился на лицо и я начинал трястись от холода, так как был слишком слаб, чтобы противостоять ему с базовой живучестью тела.

Приходилось через силу ускорять движение Духа, чтобы согреться. Днем было немногим лучше: солнце заглядывало на дно ущелья на час-полтора, и в эти часы снег вокруг меня подтаивал, а потом замерзал снова. К вечеру я лежал в ледяной корке, как жук в янтаре.

К четвертому дню получилось перевернуться на живот. Движение заняло минут десять и стоило трех приступов боли, от каждого из которых я на секунду терял зрение. Но перевернулся.

Тело змея лежало в двадцати метрах. Серо-оранжевая чешуя потускнела еще сильнее, и от него шел странный сухой запах, как от раскаленного камня, остывающего на морозе. Рана, в которую я дважды бил топором и один раз засунул руку по локоть, была открыта, и из нее выглядывало мясо.

Топор все еще торчал в ране, однако топорище было сломано пополам. Я пополз. Правой рукой подтягиваясь по снегу, волоча за собой ноги, которые не работали, и левую руку, которая работала еще хуже. Двадцать метров… За час я прополз, может, пять. Отдохнул, прополз еще. К вечеру добрался до туши.

Мясо было твердым, холодным и неожиданно безвкусным. Я выгрызал его из раны зубами, потому что рукой не мог ничего резать — топор был слишком тяжелым для меня сейчас. Куски были жесткими, как сыромятная кожа, и я жевал каждый минуты по две, прежде чем мог проглотить.

Но с каждым куском чувствовал, как что-то меняется внутри: Дух откликался на мясо Зверя и активно начинал расщеплять содержащуюся в нем энергию, чтобы подпитать самого себя.

Со стороны, должно быть, это выглядело довольно жутко. Человек с переломанными ногами, одной работающей рукой и разбитым лицом ползет по снегу на дне ущелья и грызет мясо мертвого монстра. Но разумеется, такие вещи меня сейчас не волновали. Мясо давало силу, сила давала восстановление, восстановление давало шанс выбраться. Этого хватало.

На шестой день я смог сесть и воспользовался этим, чтобы вправить кость.

Открытый перелом на левой голени. Кость торчала из кожи на полтора сантиметра, и вокруг нее все было крайне воспаленным, горячим и набухшим.

Я прислонился спиной к туше змея, разорвал штанину, осмотрел. Кость нужно было вдавить обратно. По-хорошему, стоило еще совместить обломки и зафиксировать, но фиксировать было нечем. Так что оставалось надеяться, что, если совместить достаточно точно и больше не трогать, Дух сделает остальное.

Обхватил голень правой рукой. Выдохнул. Резко дернул от себя и тут же надавил.

Разум затопила тотальная боль, от которой тело попыталось выключить сознание, и я почувствовал, как темнеет в глазах, уши закладывает, а пальцы правой руки немеют.

Кость удалось вогнать обратно в ногу, но нужно было еще и совместить две половинки перелома хотя бы примерно, и это было уже сложнее. Кость двигалась вдоль кости медленно, со скрежетом, который я чувствовал через всю ногу, и каждый миллиметр движения стоил отдельной волны этой нестерпимой боли. На середине процесса понял, что кричу, хотя не помнил, когда начал.

Наконец что-то хрустнуло, и нога снова стала ровной. Скорее всего, в ране остались осколки; скорее всего, я кучу всего сделал не так; скорее всего, в процессе порвал себе мышцы, что подтверждалось тут же выступившей из раны кровью. Будь я обычным человеком, меня после такой «операции» гарантированно ждала бы еще одна — ампутация.

Но я уже раз восстановил почти пополам перерубленные Большим руки, а ведь с тех пор стал намного сильнее по всем параметрам. Так что почти не сомневался: пока нога оставалась на месте, сила Практика как-нибудь там все внутри восстановит.

Я разжал руку, упал набок в снег и несколько минут просто лежал, пока дыхание не выровнялось и сердце не перестало колотить в ушах.

* * *

На девятый день я привычно лежал на спине и смотрел в небо. Полоска между стенами ущелья была голубой, с редкими облаками, которые плыли медленно и величаво. Правый глаз открылся два дня назад: отек спал, и теперь я видел двумя, хотя поврежденный все еще слезился и различал предметы размыто.

Ноги болели, но по-другому: не острой болью переломов, а тупой, ноющей болью сращивания. Левая рука начала оттаивать: нервы восстанавливались, и пальцы медленно, но сжимались. Ребра еще ныли при глубоком вдохе, но дышать я уже мог нормально. Трещина в черепе закрылась, пульсация ушла, звуки с левой стороны стали четкими.

Мясо змея делало свое дело. Я ел его дважды в день, утром и вечером, выгрызая куски из раны, по килограмму или даже больше за раз. И каждый раз после еды Дух внутри оживлялся, как огонь, в который подбросили дров, а восстановление ускорялось.

Я думал о Вирре. Не о его бегстве, а о том, что ждет его дальше. Если Симонов прав (а Симонов был прав, потому что мой собственный Дух Зверя только что это доказал), Вирру нельзя было больше оставаться рядом со мной, если я хотел, чтобы он вырос. Это было ясно как день.

Вопрос в другом: хотел ли он сам того же? Мысль была холодной и неприятной, и я убрал ее, но она вернулась, как возвращаются все мысли, которые убираешь, потому что они правдивы.

Думал о Наталье. О том, как ее отбросило витком тела, о хрусте, что я услышал, о том, как она врезалась в камни. А она не была Практиком. Понятно, что магия стали помогла ей, но в какой мере?

Думал о Катерине. О том, как изменилось ее лицо после моих слов. Я не жалел о том, что и как сказал, но не удивился бы, если бы после этого наше общение сошло на нет. Девушки все-таки были куда более сложными существами.

Вдруг в полоске неба появилась черная точка.

Я замер. Точка висела неподвижно, потом начала медленно расти, и через несколько секунд я различил контуры: плоский диск, метра два в диаметре, парящий в воздухе. Когда он опустился достаточно низко, оказалось, что на нем летели двое.

В центре стоял широкоплечий мужчина в темной одежде, руки были сложены за спиной. Маг. А у края стояла Катерина. Легка на помине.

Я дождался, пока диск приземлится, и поднял правую руку.

— Привет! Как жизнь?