Глава 9

Дверь закрылась за Магом Круга, и я остался один.

Комната была маленькой, с низким потолком, одним окном и кроватью, которая скрипела при каждом вдохе. Не лучшая комната в гостинице Рятки, но своя, отдельная, с задвижкой на двери и печкой в углу, от которой шло ровное тепло. За окном темнело: вечер середины марта, тот час, когда небо еще не черное, но уже не серое, а какое-то промежуточное, цвета мокрого камня.

Мага звали Антон Сергеевич. Маг Первого Круга из рода Железных, один из пяти, вызванных Натальей. Лет тридцать пять, может, сорок, с тяжелым подбородком и спокойными глазами. Он просидел у моей кровати около часа и задал двадцать с лишним вопросов, из которых шесть были важными, а остальные, как я подозревал, служили фоном для этих шести.

Первый важный: как змей оказался в ущелье?

Я ответил правду: загнал его к краю и утащил за собой. Это не требовало редактуры. Любой, кто видел ущелье, мог восстановить картину по следам: борозды от чешуи на краю, обломки валуна, который не выдержал хвоста, царапины от моих сапог на льду.

Второй: как я выжил при падении?

Снег на дне ущелья, смягчивший падение, вместо скалы, в которую я врезался в действительности, магия телесного усиления, особое телосложение. Официальная легенда, повторенная без запинки, в паре с подкрученным везением. Антон Сергеевич кивнул, и я не смог понять, поверил он или записал для отчета.

Третий: как первокурсник на пике Сердца убил Зверя Камня Духа один на один?

Это был тот вопрос, ради которого он пришел. Остальные были его вариациями под разными углами: «Змей был ранен до падения?», «Сколько попаданий из пушки получил?», «Насколько сильно змей ослаб после смены стихий?», «Были ли у него видимые повреждения до вашего боя?», «Какова ваша оценка его оставшейся силы на момент падения?»

Я отвечал последовательно, и каждый ответ содержал правду, обернутую в правдоподобие. Змей был ранен пушками: два попадания в бок, одно у головы. Змей потратил огромное количество стихийной энергии еще во время преследования: переключения между огнем и льдом, многочисленные атаки. Змей напоролся на скалу при падении: острый гребень прошел через его тело, разорвав почти надвое, и это было результатом падения, а не моих действий.

Все правда. Змей действительно был ранен и ослаблен (правда, в первую очередь белым пламенем). Скала действительно его убила. Я действительно выжил, потому что мое тело было усилено. Вопрос «Чем именно усилено?» остался не заданным, и это было единственное, что имело значение.

Слабые места версии я перебирал сейчас, лежа в тишине, один на один с потолком. Первое: рана на теле змея, в которую я бил топором и потом засовывал руку. Изнутри я выел достаточно мяса за девять дней, чтобы следы белого пламени, если они вообще остались, были неотличимы от термического повреждения.

Второе: выживание при падении. Снег на дне был плотным и глубоким, я видел это собственными глазами. С магией телесного усиления, официальной версией моей силы, и снежной подушкой выживание было правдоподобным. Третье: Камень Духа змея. Я его не трогал, он остался в теле. Маги могут изучать тушу сколько угодно, и у них не появится, как когда-то у Романа Топтыгина, подозрения в том, что я присвоил что-то себе по неизвестным причинам.

Версия держалась. На допущениях, да: на том, что никто не мог знать точную силу змея; на том, что рана объясняла себя сама; на том, что Антон Сергеевич не имел причин подозревать первокурсника в чем-то большем, чем безрассудная храбрость.

Но если информация дойдет до Юрия Железного… Или до Георгия. Или до ректора. До людей, которые уже имели поводы присматриваться…

Ладно. Об этом потом. Сейчас версия держалась, а завтра будет завтра.

Раздался стук в дверь.

— Открыто, — сказал я.

Наталья вошла, и первым, что я увидел, были лубки. Левая рука в деревянной шине, примотанной полосами ткани, согнутая в локте и прижатая к груди повязкой через шею. Левая нога в такой же конструкции, только тяжелее: Наталья опиралась на костыль, шагала осторожно, слегка подпрыгивая.

В остальном она выглядела неплохо. Лицо без отеков, цвет нормальный, глаза ясные. Магия стали сделала свое дело: то, что убило бы обычного человека, для нее было вопросом нескольких недель восстановления.

Она дошла до табурета у моей кровати и села, поставив костыль рядом. Несколько секунд молчала, глядя на меня. Я лежал, укрытый до груди, с правой рука поверх одеяла, а левой под ним, потому что на нее было неприятно смотреть: обморожение отступало, но кожа на пальцах еще была синеватой, с белыми пятнами и сильно шелушилась.

— Я виновата, — сказала Наталья.

— В чем? — спросил, хотя знал.

— Это была моя миссия. Я выбрала цель, собрала группу, предложила тебе участвовать. И ты едва не погиб.

— Я сам согласился. Мы оба решили остаться и продолжить охоту.

— Ты согласился, потому что я предложила. Инициатива была моя.

Я мог бы спорить, но спорить с Натальей, когда она считала себя правой, было бесполезно. А когда она считала себя виноватой — вдвойне. Вместо этого сказал то, что хотел сказать с момента, как увидел Мага на левитирующем диске.

— Спасибо. За сообщение в Вязьму. Без поисковой группы мне бы пришлось провести на дне того ущелья еще пару недель, прежде чем я восстановился бы достаточно, чтобы выбраться самостоятельно.

Наталья молча кивнула, но я заметил, что плечи чуть опустились: напряжение, которое держало ее с порога, отпустило на миллиметр.

— На моем месте любой сделал бы так же, — сказала она.

И тут произошло то, чего я не ожидал. Наталья, которая командовала боем с каменным лицом, которая танцевала смертельный танец с тридцатипятиметровым змеем без тени страха, которая встала на пути Зверя, даже понимая, что ничего не сможет сделать… Эта Наталья вдруг чуть порозовела на щечках. Не сильно, не до румянца, а еле заметно, как будто кровь прилила и тут же отхлынула — если бы не смотрел прямо на нее, я бы не увидел.

Смущение. Она сказала «любой сделал бы так же», и смутилась, потому что это было неправдой и она это знала. Наталья, по словам Антона Сергеевича, пришла в себя через два часа после ранения, потребовала бумагу и ручку, написала послание и отправила скорейшей почтой в Вязьму. И сейчас она сидела перед тем, кого спасла, и не могла произнести это без смущения, потому что принимать благодарность для нее было сложнее, чем отдавать приказы.

— Что, может, позвать остальных? — спросила она, переводя тему.

— Конечно. Только… Где Вирр?

Наталья помолчала секунду.

— В конюшне. Он вернулся через день после нас. Лежит в углу. Не ест, не пьет.

— Мне нужно к нему. Можешь позвать Яшу, чтобы он меня отвел?

Она кивнула, взяла костыль и вышла, не задавая вопросов. Дверь закрылась мягко, без стука.

Яков вошел через минуту. Закрыл за собой дверь, постоял у порога. Руки вдоль тела, пальцы чуть сжаты. Он открыл рот, чтобы что-то сказать.

— Яш, — сказал я раньше, чем он успел, — ты все правильно сделал.

Он закрыл рот. Складка между бровями не исчезла, но что-то на лице сдвинулось: напряжение, которое он явно нес эти дни, ослабло.

— Ты вынес Артема и, уверен, Кате с Наташей помог. Ты унес двоих на себе по скалам. Если бы остался, могли погибнуть все.

— Я знаю, — сказал Яков тихо. — Но одного я все-таки оставил.

— И этот один сейчас перед тобой живой. Между нами нет обид. Ни одной.

Яков выдохнул. Коротко кивнул, словно ставя точку. Потом шагнул к кровати, подставил плечо.

— В конюшню?

Наталья, похоже, уже сказала ему, чего я хотел.

— В конюшню.

Я спустил ноги с кровати. Обе в тяжелых, неудобных лубках, но ходить было можно, если опираться на что-то достаточно прочное. Яков был достаточно прочным. Перекинул правую руку ему через плечо, он аккуратно подхватил меня под ребра, и мы пошли.

В коридоре, у стены напротив моей двери сидели Катерина и Артем. Артем на лавке, откинувшись, с перебинтованной головой, слегка клонившейся набок. Когда увидел меня, его лицо расплылось в широкой, мальчишеской улыбке, как будто он увидел друга, вернувшегося из долгой поездки, а не из ущелья, где тот девять дней жрал мертвого змея.

Когда я появился в дверях, Катерина повернулась, посмотрела, и на ее лице не было ничего: ни холода, ни обиды, ни радости.

— Не сейчас, — сказал я сразу, подняв левую руку, которая почти слушалась, ладонью вперед. — Скоро вернусь.

Артем кивнул, все еще улыбаясь. Катерина ничего не сказала.

Мы с Яковом пошли дальше по коридору, потом вниз по лестнице, которая скрипела под нашим общим весом, мимо обеденного зала, где пахло кашей и горелым салом, через заднюю дверь во двор.

Мартовский холод ударил в лицо — сырой, с запахом тающего снега и мокрого дерева. Двор был пуст: мутный вечерний свет ложился на грязный снег, следы сапог, колею от телеги.

Конюшня стояла через двор — длинный сарай из серых досок, с покатой крышей, заваленной снегом. Из-под двери тянулся теплый запах сена и навоза,. Лошади стояли в своих стойлах, и звук их копыт о каменный пол был единственным, что нарушало тишину.

— Оставь, — сказал я у двери. — Дальше сам.

Яков посмотрел на мои лубки, на дверь конюшни, на меня.

— Уверен?

— Да.

Он снял мою руку со своего плеча, убедился, что я стою, и отступил на шаг.

— Буду здесь.

Я толкнул дверь и вошел.

Конюшня была полупустой: лошади стояли в левых стойлах, а справа было свободно. В дальнем правом углу, в последнем стойле за перегородкой лежал Вирр.

Увидел его не сразу. Он лежал в тени, свернувшись в клубок, с мордой на лапах, и был так неподвижен, что на секунду я подумал, что он спит. Потом увидел, что его глаза открыты. Желтые, тусклые, направленные в пустоту.

Я потянулся через связь. И… ничего. Связь была закрыта. Не повреждена или ослаблена, а наглухо заблокирована, как дверь, на которую навесили замок изнутри. Толкнулся еще раз, мягче — не приказом, а предложением. Тишина. Вирр не пускал.

Это было впервые. С того дня, как мы установили связь, она была открыта всегда, в обе стороны. Ни он, ни я ни разу не пробовали закрыть ее. Я даже не знал, что это возможно.

Доковылял поближе, держась за перегородку, и сел на солому, привалившись спиной к деревянной стенке. Вирр лежал в полуметре. Я видел его загривок, лопатки, ребра, которые торчали сильнее, чем должны были: он не ел восемь дней, и бока ввалились. Шерсть потускнела, свалялась.

Он не повернул головы, но одно ухо дрогнуло, когда я сел.

Я помолчал немного и сказал:

— Это я виноват, Вирр.

Ухо дрогнуло второй раз.

— Я слишком поспешил. Взял тебя на охоту, к которой ты не был готов. Зверь Камня Духа — о чем я думал? Я бы не потащил тебя на такое, если бы знал заранее, что нас ждет. Но я не знал и потащил, и это было моей ошибкой.

Тишина. Лошадь в дальнем стойле переступила с ноги на ногу, звякнув подковой о камень.

— У нас два варианта, — продолжил я. — Первый: мы возвращаемся в Академию, вместе. Ты живешь в лесопарке, я тренируюсь, мы ходим на прогулки, играем, и я больше никогда не подвергаю тебя такой опасности.

Связь открылась. Вирр вернул ее, чтобы понять, что я имею в виду. Не полностью, как раньше, а щелью, через которую просочилось ровно столько, чтобы я почувствовал ответ: однозначный отказ. Без злости или обиженный, а просто очень тяжелый.

Он не хотел безопасности. Потому что на собственной шкуре понял: безопасность означала потолок, и рядом со мной, в тепле и сытости, он останется тем, кем был: Зверем, который может только наблюдать издалека и трястись от ужаса. Он убежал от раненой Натальи. Использовал Якова и Катерину как прикрытие. Он знал это, и стыд, который я чувствовал через щель в связи, был густым и горьким.

— Тогда второй, — сказал ровно, но горло сжалось. — Уйти. Прямо сейчас. Выживать, охотиться, сражаться на пределе, убивать Зверей и расти. Без подстраховки, в одиночку. Свой путь, свои бои, своя грань.

Связь открылась шире. Я почувствовал его острое внимание.

— Я вернусь в Рятку через год. Буду ждать до конца апреля. Если ты придешь, мы пойдем дальше вместе. Если нет, я буду знать, что ты нашел свой путь.

Через связь пришло знание: он понял. Каждое слово, каждый смысл.

Вирр медленно, тяжело встал, как будто каждая мышца была деревянной. Развернулся. На осунувшейся морде с запавшими глазами виднелась полоса грязи на левой скуле.

Желтые глаза смотрели на меня, и в них не было страха, который я видел в последний раз, когда он оглянулся перед тем, как исчезнуть за камнями. Было что-то другое, чему я не мог подобрать слова.

Он нерешительно, медленно шагнул ко мне. Я протянул руку, оперся на его лоб, и он помог мне встать. А потом, подойдя еще на шаг ближе, положил голову мне на плечо.

Обнял его, прижал к себе, зарывшись пальцами в шерсть на загривке. Он был теплым, живым, и я чувствовал его частое сердцебиение через связь.

— Я буду скучать, брат.

Вирр отстранился, длинно лизнул меня в лицо сухим горячим языком, от подбородка до виска. И я почувствовал через связь то, что он не мог сказать словами: благодарность, привязанность, решимость, вину и печаль — все одновременно, сплавленное в один жест.

Потом он отступил, развернулся и пошел к выходу из конюшни, не оглядываясь.

Его когти стучали по каменному полу, и каждый шаг звучал отчетливо в тишине, которую, будто почувствовав важность момента, поддержали все кони до единого.

Дойдя до двери, волк толкнул ее мордой, и вечерний свет упал на его силуэт. Секунду он стоял в проеме: худой очерченный контур с проступающими ребрами, опущенным хвостом, но с поднятой головой. А потом вышел.

Я смотрел на пустой дверной проем — прямоугольник серого света, на следы лап на каменном полу.

Связь с каждой секундой становилась тише, слабее, растягивалась, и я чувствовал, как расстояние между нами увеличивается: двор, ворота, улица.

Через несколько минут связь стала тонкой, почти неощутимой нитью, а потом оборвалась. Я пошел к выходу. Медленно, шаркая по камню. Яков ждал у двери, как и обещал.

— Вирр ушел, — сказал я. — Передай стражникам: пусть пропустят его через ворота из города.

Яков посмотрел на меня, кивнул и ушел. Через пять минут вернулся.

— Передал. Сказали, пропустят.

Мы пошли обратно. Через двор, мимо обеденного зала, вверх по лестнице. Каждая ступенька стоила усилий, но я не думал о них. Думал о том, как Вирр выходит через ворота Рятки, а часовой на стене смотрит ему вслед. И Вирр идет по дороге, которая ведет к лесу и горам — к тому миру, где он давно должен был оказаться.

В коридоре ждали Артем и Катерина. Артем вскочил с лавки, когда мы появились, и его перебинтованная голова мотнулась набок от резкого движения. Он поморщился, потер висок и тут же снова расплылся в улыбке.

— Теперь можно? — улыбнулся он.

— Можно, — кивнул я, улыбнувшись в ответ.

— Живой! — довольно проговорил он, как будто видел меня первый раз, хотя мы встретились не так давно в этом же коридоре. — Ты живой, и это лучшее, что случилось за последние две недели. А я, похоже, проспал все самое интересное, что было там в горах. — Он постучал себя по бинтам. — Камнем в голову, и здравствуй, темнота. А ты тем временем замочил в одиночку Зверя Камня Духа!

— Не в одиночку, — сказал я. — Ущелье помогло.

— Ущелье, — повторил Артем с выражением человека, который слышит анекдот и не уверен, смеяться ли. — Ладно, ущелье. Пусть так.

Он шагнул вперед и обнял осторожно меня, стараясь не задеть лубки и ребра, и я обнял его в ответ правой рукой.

— Спасибо за стену, — сказал, когда он отступил. — Без нее нас бы всех сожгло.

Артем дернул плечом.

— Стена, которая развалилась на куски и треснула мне по черепу. Отличная работа, высший балл.

— Она задержала пламя. Все остались живы. Это и есть высший балл.

Он хмыкнул, но как-то совершенно не весело. Артем не говорил об этом прямо, но я чувствовал, что ловушка, которая не сработала, и стена, которая развалилась, грызли его изнутри, хотя ни то ни другое не было его виной. Ему нужно было услышать, что сделал достаточно, и он это услышал.

Я повернулся к Катерине.

Она сидела в той же позе, в которой я оставил ее, уходя к Вирру. Когда перевел на нее взгляд, она посмотрела в ответ.

— Рада, что ты цел.

Голос был без надрыва, но и без тепла. Четыре слова, произнесенные так, как произносят: «Погода сегодня нормальная». Потом она замолчала.

Это молчание было другим: не как у Натальи, которая молчала, потому что не считала нужным говорить, и не как у Якова, который молчал, потому что вообще не особо любил говорить. Катерина закрылась, как Вирр закрыл связь, только у нее не было ментального канала, который можно заблокировать, — это считывалось просто по поведению.

Я не знал, что за этой стеной. Обида на крик «Делай как сказано»? Страх, который она испытала, когда я скрылся из виду, преследуемый змеем? Или что-то еще?

Любой из этих вариантов. Или все сразу.

— Спасибо, что нашла меня, — сказал, чтобы что-то сказать.

— Змея нашли, — ответила она. — Тридцать пять метров серо-оранжевой чешуи. Ты просто лежал рядом.

Я кивнул. Она кивнула. Тишина.

Артем посмотрел на нас всех по очереди, и на его лице промелькнуло что-то похожее на беспокойство, но промолчал, что для него было редкостью и само по себе говорило о многом.

Из комнаты девочек выглянула Наталья, будто почуяв неловкую атмосферу.

— Два дня, — сказал я. — Восстанавливаемся, потом решаем, когда ехать обратно. Все согласны?

Все кивнули. Яков довел меня до комнаты, помог лечь и ушел. Дверь закрылась.

Закрыв глаза, я направил Дух по знакомым маршрутам, продолжая процессы восстановления. Через три-четыре дня смогу нормально ходить. Через неделю — бегать. Через месяц от переломов останутся только утолщения на костях.

Вечер перешел в ночь. Я то дремал, то просыпался и дремал снова. Около полуночи, когда я лежал с открытыми глазами и считал балки на потолке, раздался тихий стук. Два четких удара костяшками пальцев. Так делают люди, когда не хотят, чтобы услышал кто-то, кроме того, кто за дверью.

Я с трудом сел.

— Открыто!

Дверь медленно открылась. На пороге стояла Катерина.