Глава 10

Катерина стояла на пороге в ночной рубашке — белой, льняной, чуть ниже колена. Волосы распущены, и от этого она выглядела моложе, мягче, как будто сняла вместе с дневной одеждой часть той брони, которую носила с утра до вечера. Ноги были босыми, и на левой лодыжке у косточки я заметил маленький шрам, которого раньше не видел.

— Заходи, — сказал я.

Она вошла и закрыла дверь, задвижка щелкнула. Я кивнул на стул в углу.

— Садись.

Она села. Между нами было метра два, не больше, и в свете луны из окна я видел ее лицо: бледное, сосредоточенное, с тенями под глазами.

Какое-то время она молчала. Я не торопил. За окном ветер качал ставень, и тот ритмично скрипел, как маятник.

— Я не знаю, с чего начать, — сказала Катерина.

— С любого места. Я никуда не спешу.

Катерина хмыкнула, помолчала секунд двадцать, заговорила.

— С первой встречи в лесу ты ломал все мои ожидания. Каждый раз. Там, где я ждала участия, — холод. Там, где ждала безразличия, — помощь. Ты увел меня от Георгия на вечере, но не выбрал невестой на смотринах. Ты отвадил стольких его людей, но ни разу не спросил, как я себя чувствую.

Она помолчала. Пальцы на коленях сжались.

— Я начала думать, что понимаю тебя. Что за холодом не безразличие, а привычка. Что просто не умеешь иначе и, если подождать, если быть рядом достаточно долго, ты откроешься. А потом тот твой крик… И я поняла, что ничего не понимаю.

Ее голос дрогнул.

— Я не знаю, как ты ко мне относишься. Я пыталась понять — не получилось. Так что решила не думать, а сделать.

Она подняла глаза. Впервые за весь разговор — прямо на меня. Эти красивые глаза: один зеленый, другой голубой.

— Ты мне очень нравишься, Саша.

От этого «Саша» в темной комнате, в полночь, стало теснее, чем от стен.

Я вздохнул. Тяжело, длинно, и ребра отозвались тупой болью.

К середине ее речи я уже знал, к чему она ведет. Не потому, что был умнее, а потому, что не был слепым. Вечерние занятия, взгляды, которые, она наверняка думала, оставались незамеченными, злость на Алену, замкнутость после миссии, стук в дверь ночью. Все давно складывалось. Просто я не хотел складывать, потому что ответ был неудобным.

Катерина мне нравилась. Погрешил бы против правды, сказав иначе. Умная, гордая, способная, с характером, который не гнулся даже перед Георгием. Красивая. О, какая она была красивая.

Но.

С Аленой было просто. Ночь после смотрин, потом еще дважды после Нового года, и каждый раз — легко, без обязательств и претензий, без «что мы такое». Алена не требовала ничего, кроме того, что было в моменте, и уходила утром с той же широкой улыбкой, с какой приходила.

Катерина сейчас предлагала мне настоящее: отношения, доверие, постоянство. Все, что у меня было когда-то с Аней.

Я максимально доверился ей, и Аня чуть не погибла из-за этого. Я выжег из нее следы Духа Практика, чтобы Топтыгины не добрались до нее, и потерял ее навсегда.

Повторить это с Катериной и подставить ее под удар, который может быть еще сильнее: Георгий, ректор, тайна Практика, все, что висело надо мной? Я не хотел этого ни в коем случае.

Но на самом деле это было не главным. Это были доводы головы, разумные, правильные, и если бы Катерина спросила, я бы привел их. Но она не спрашивала. И я, честно перебирая все, что мешало мне сказать «да», наткнулся на другое.

— Ты упомянула смотрины.

Катерина кивнула.

— Я вышел и должен был выбрать невесту на вечер. Тогда мы были друг другу никем, Кать. Знакомые по классу, не более. Выбери тебя, и это усложнило бы жизнь нам обоим: Георгий следил за каждым моим шагом, и связать наши имена на смотринах значило дать ему рычаг для давления не только на меня, но и на тебя.

Она слушала не перебивая. Руки на коленях, пальцы сжаты.

— Я выбрал Алену. И когда выбрал, увидел в твоих глазах злобу.

Катерина дернулась. Едва заметно, как от укола.

— Впрочем, будь это просто злоба и обида, такая, знаешь, детская и простая, я бы еще понял. Но, кроме злобы, я увидел собственничество. Ты решила заранее, что я должен был выбрать тебя. Не потому, что мы были вместе, что я обещал или у тебя было право ожидать. Просто решила. Я был ничей, но в твоей голове я уже был твоим.

Тишина. Луна ушла за облако, и комната стала темнее.

— Потом тот инцидент с Викой, — сказал я. — Я знаю, что ты сорвалась из-за критичности ситуации, и простил то, как ты отозвалась об Алене. Но давай говорить откровенно: это был не способ меня позлить, а твои настоящие мысли, просто вырвавшиеся в самой неприятной форме. И посыл в тех словах был тот же: я — твой, и как я смею быть с кем-то еще?

Катерина молчала. Не опустила глаза, не отвернулась — смотрела на меня прямо.

— Я не сомневаюсь, что нравлюсь тебе, — продолжил я. — Вопрос — как именно нравлюсь? Если мы будем вместе, собственничество никуда не денется. Оно усилится, потому что у него появится основание: я действительно буду твоим, и ты будешь считать, что я не имею права на разговор с другой девушкой, на каждое решение, принятое без тебя, на каждый мой шаг, который тебе не нравится.

Я помолчал, подбирая слова.

— Это то, какая ты. Я не говорю, что это плохо. Кому-то другому было бы все равно, может даже лестно. Мне — нет. Я не согласен быть чьей-то собственностью. Никогда.

Луна снова вышла из-за облака, и серебристый свет вернулся, упал на кровать, на руки Катерины и лицо. Его выражение было каменным. Не как у Натальи — каменная невозмутимость, привычка. Тут был контроль. Она просто держалась, и кто знает, что произошло бы, отпусти она вожжи.

— Мое отношение к тебе не изменилось, — сказал я тише, мягче. — Ты мне нравишься, Кать. Я ценю тебя. Если хочешь, мы сделаем вид, что этого разговора не было. Вернемся к тому, что было. Я не настаиваю, разумеется. Можешь думать сколько хочешь. Если для тебя это неприемлемо, можешь даже не отвечать — я пойму.

Катерина сидела неподвижно несколько секунд.

Потом встала — без слез, без слов, — повернулась, дошла до двери. Вышла и закрыла ее за собой.

Я сидел на стуле и смотрел на закрытую дверь. Тяжело вздохнул — второй за вечер.

Не было облегчения или удовлетворения. Я сделал то, что считал правильным, и мне от этого не стало легче. Правильные вещи редко облегчают.

Лег, закрыв глаза. Я думал о том, что Катерина не плакала. Не закричала, не хлопнула дверью, не бросила мне в лицо обвинение. Встала и ушла, и в этом было больше силы, чем в любом крике. Она пришла с открытым сердцем, получила вонзенный в него нож и молча унесла этот нож с собой. Потому что была достаточно сильной, чтобы не показывать кровь.

Я думал о том, правильно ли поступил. Мог бы соврать или сказать «мне нужно время». Мог бы обнять ее и отложить разговор. Она ушла бы с надеждой, а не с раной, и следующие дни были бы легче для нас обоих. Но вранье рано или поздно прорастает, как сорняк через плитку, и разрушает больше, чем правда. Я верил в это совершенно искренне.

Может быть, собственничество было не причиной, а поводом. Может быть, настоящая причина была в том, что я боялся подпустить кого-то настолько близко после Ани. Но поводы тоже бывают настоящими, и то, что я видел на смотринах, было настоящим, как и срыв на Алену. Я не собирался отказываться от своих слов.

Сон пришел поздно, тяжелый и без сновидений.

* * *

Два дня прошли в тишине. Катерина не избегала меня, но и не искала. Мы пересекались в обеденном зале, на лестнице, во дворе. Она кивала, и я кивал. Ни слова о ночном разговоре. Артем, похоже, ничего не заметил. Яков, подозреваю, заметил, но промолчал.

На третий день мы уехали.

В том же экипаже, который привез нас в Рятку. Без Вирра. Его место в грузовом отсеке было пустым, и я поймал себя на том, что дважды за первый час дороги оглянулся на заднюю стенку экипажа, как будто ожидал увидеть черную морду с желтыми глазами.

Заслуги за убийство змея мы разделили поровну. Я настоял. Наталья поначалу отказывалась, Яков тоже, Артем сказал, что он вообще проспал все и какие у него могут быть заслуги. Катерина промолчала.

Я объяснил то, что мог объяснить: победу одержала группа, а не один человек. Без стены Артема мы бы сгорели, без Якова он бы погиб, без Катерины Яков не факт, что вынес бы Наталью достаточно быстро для оказания ей помощи, без Натальи, которая отправила сообщение в Вязьму, я бы так и лежал на дне ущелья.

Объяснение было правдивым. Но за ним стояла еще одна причина, которую я не озвучил: моей главной наградой за этот бой было развитие Духа Зверя от начального до позднего Роста. Я получил ее на дне ущелья, без свидетелей. И мне не хотелось забирать еще и фактическую награду за миссию.

После того как я привел все допустимые к озвучиванию аргументы, сначала Наталья, а потом и все остальные согласились разделить лавры поровну.

Три дня дороги. Мартовская распутица, грязь, размытые колеи, короткие привалы. Экипаж трясло, и каждая кочка отдавалась в моих еще не до конца сросшихся костях.

На второй день, когда мы остановились у придорожного трактира на обед, Артем вдруг сказал:

— Странно без Вирра.

Все посмотрели на меня. Я пожал плечами.

— Он вернется. Через год.

Артем явно хотел спросить что-то еще, но увидел мое лицо и передумал. Больше о Вирре никто не заговаривал.

Вязьма встретила нас серым небом и мокрым снегом. Ворота Академии открылись, экипаж въехал во двор. Я увидел знакомые стены, башни, окна общежития и почувствовал то, чего не совсем ожидал: облегчение.

Сдали миссию в администрации. Письмо мэра Рятки, заключение Магов Круга, изучивших тело змея, подтверждение отсутствия текущей угрозы для региона. Бумаги прошли быстро: двустихийный Зверь Камня Духа, убитый группой первокурсников, был событием, которое администрация хотела зафиксировать, а не замалчивать.

Вознаграждение: пятимесячный запас эликсиров для ускорения накопления Духа на каждого. Плюс дополнительные баллы на годовых экзаменах, по формуле, которая, по словам Артема, «практически гарантирует, что ты можешь забить на учебу до конца года и все равно остаться в А-классе».

Забивать я не собирался. С разрешения или, скорее, по настоянию Селезнева неделю провел в больничном крыле. Целитель, пожилой Маг Третьего Круга с седой бородой и руками, пахнущими травами, осмотрел меня, покачал головой и сказал: «Молодой человек, я понятия не имею, как вы живы, но раз уж живы, постарайтесь так больше не делать».

Лубки сняли на четвертый день, ходить нормально я начал на пятый, а на шестой уже делал легкую разминку в тренировочном зале — аккуратно, без нагрузки, но все-таки. За неделю, пока тело долечивалось, растянув процесс на несколько этапов, из-за чего вместо четырех дней пришлось потратить семь, я и прорвался на тринадцатую позицию Тела Духа.

Возвращение в класс А ощущалось как возвращение в другую жизнь.

Аудитория была пуста на треть: двадцать два студента из шестидесяти пяти еще были на весенних практиках. Когда я вошел, первым, кто меня увидел, был парень, чьего имени я не помнил, но он сказал: «О, Червин вернулся!» — и в тишине утреннего класса это прозвучало как объявление.

Через минуту меня окружила толпа.

Яков и Артем, которые вернулись к занятиям сразу по возвращении, успели рассказать историю во всех подробностях, большинство из которых были домыслены, но от этого история нисколько не теряла в красочности.

В версии Артема, которую я услышал краем уха, я «вогнал топор в пасть змея и прыгнул с ним в ущелье, крича боевой клич». Якова пересказывали менее цветисто, но примерно с тем же количеством искажений.

Результат был один: к моменту моего появления в классе история убийства двустихийного Зверя Камня Духа стала легендой, а я, соответственно, живой легендой.

Вопросы сыпались со всех сторон. Я отвечал коротко и по возможности точно, отсекая домыслы, но не добавляя драматизма. Змей был тридцать с лишним метров. Да, две стихии. Выжил, потому что на дне был снег. Было не столько страшно, сколько некогда бояться. Девять дней.

Единственный, кто не подошел, был, очевидно, Юрий Железный. Но это было максимально ожидаемо, так что я даже лишний раз думать об этом не стал. Вообще, Юрий, хоть и был Железным, но из-за того, что попал в класс по блату в двадцать три, уже давно стал изгоем и, если бы не его род, вероятно, в итоге закончил бы как Федя, которого академия Мильска превратила в тень человека.

* * *

Несколько дней прошли спокойно. Занятия, тренировки, восстановление. Тело приходило в норму: ребра перестали ныть, левая рука работала почти как прежде, ноги держали без проблем. Дух Зверя позднего Роста давал восприятие, которого раньше не было, и мир стал буквально прозрачнее — как стекло, протертое до блеска.

Тренировки с новым топором шли хорошо. Топорище из черного дерева, которое я заказал на замену сломанному, было длиннее и прочнее прежнего. Единственное, броню из кожи белого волка починить не взялись даже мастера академии. Она послужила мне всего раз, и теперь ее оставалось только отправить на заслуженный отдых, так что на практику я снова начал ходить в классической боевой форме академии.

В остальном же все начало постепенно возвращаться на круги своя, и, если бы не отсутствие Вирра, я бы уже скоро забыл даже думать про Рятку, несмотря на то, что едва там не подох.

Вечером четвертого дня после возвращения к учебе, когда я сидел в кровати и читал учебник по истории, потому что отставание в четыре недели само себя не закроет, раздался стук в дверь.

Я замер. Стук был знакомый.

Встал, подошел к двери и открыл.

На пороге стояла Катерина. Не в ночной рубашке, конечно, а в обычной форме. В руке она держала толстый учебник в коричневом переплете, и я узнал его: математика, третий том. Тот самый, на котором я застрял перед отъездом в Рятку.

Она стояла и молчала пару секунд. Потом чуть приподняла учебник, как будто показывая доказательство.

— Сколько еще намерен отлынивать от учебы?

Я смотрел на ее лицо со слегка неловкой улыбкой, на учебник. Она выбрала. С учетом ее гордости это наверняка стоило ей даже дороже, чем само признание. Я знал. И она знала, что я знаю.

Улыбнулся:

— Заходи.

* * *

Я проснулся за полчаса до рассвета и несколько секунд лежал, глядя в потолок. Двадцать восьмое мая. Последний день годовых экзаменов. Практика.

Сел на край кровати, потер лицо ладонями. За окном было серо: предрассветные сумерки, деревья лесопарка темными силуэтами на фоне чуть более светлого неба.

— Вирр, — сказал негромко, — пора гулять.

Тишина.

Рука замерла на колене, и я тяжело вздохнул. Больше двух месяцев, а рефлекс не уходил. Каждое утро я ожидал услышать стук когтей по полу, почувствовать теплый нос в ладони, увидеть желтые глаза. И каждое утро вместо этого была пустая комната.

Где он сейчас? Жив ли? Охотится ли? Я не знал. Связь порвалась в тот вечер в Рятке и не восстановилась. До следующего марта оставалось десять месяцев, и все это время я мог только надеяться.

Принял душ, оделся в боевую форму, взял топор от стены, крутанул в руке. Привычный вес, знакомый баланс, чуть сдвинутый из-за нового древка.

Апрель и май прошли быстрее, чем я ожидал. После Рятки жизнь вошла в ритм: занятия, тренировки, вечерние часы с учебниками. И вот, пришла пора заканчивать этот учебный год. Даже не верилось, что уже прошло столько времени.

К двадцать восьмому мая, благодаря парочке отгулов «по болезни», я стоял на четырнадцатой позиции Тела Духа, а то, что постепенно становился все сильнее и сильнее, объяснялось особым телосложением.

Впрочем, это так же значило, что экзамен по практике пройдет для меня максимально скучно. Единственными, кто мог бы решиться бросить мне вызов, были мои ребята, а по факту из всех еще не сдавалась лишь одна Наташа.

Кстати, она не появлялась на теоретических экзаменах ни вчера, ни позавчера, а Селезнев сказал, что «госпожа Железная получила личное разрешение ректора на досрочную сдачу теоретических экзаменов. Она сдала их в начале подготовительной недели».

То есть от нее не было ни слуху ни духу целую неделю. Без объяснений, без предупреждений. Яков не знал, Артем тоже, Катя пожимала плечами. Ну, практику сдать заранее было невозможно, так что оставалось надеяться, что сегодня она появится и все прояснится.

Восточный зал. Высокий сводчатый потолок, круглая арена в центре, трибуны ступенями по периметру. Арена стандартная: каменный пол, защитные руны, магические барьеры.

Я поднялся на третий ряд и сел рядом с Яковом и Артемом.

— Видел ее? — спросил Артем, не уточняя.

— Нет.

— Яш?

— Нет.

Артем побарабанил пальцами по колену.

— Странно. Катя к ней стучалась — не открывает. На завтраках-обедах-ужинах не появляется. Я начинаю переживать.

— Начнешь, если она сегодня не появится, — резонно осадил его Яков.

После Рятки мы пятеро постепенно стали очень и очень дружны. Совместные занятия, тренировки, выходные. Слипшись, как пельмешки, мы, разумеется, не ходили — это было бы странно, — но в классе нас некоторые уже начали называть «пиковая пятерка», что было показательно.

Яков понятно, Катя тоже. Артем, поборов свое смущение, раскрылся как главный весельчак и шутник. Но больше них всех, вместе взятых, внутри нашей маленькой компании «расцвела» Наташа.

Она по-прежнему оставалась Натальей Железной: молчаливая, собранная, лицо кирпичом. Но после Рятки в каменной стене появились трещины, и она совершенно не стремилась их залатать. Так что сейчас мы уже точно знали, что, хотя ее характер, флегматичный донельзя и невозмутимый иногда до невозможности, был настоящим, внутри Натальи Железной скрывалась вполне искренняя, приятная в общении и заботящаяся о друзьях Наташа. И называть ее как-то иначе уже язык не поворачивался.

Катя со знакомыми девочками сидела через два ряда, что-то сосредоточенно обсуждая. Наши взгляды встретились, и мы кивнули друг другу. На публике мы продолжали играть спектакль.

За пятнадцать минут до начала вошел Селезнев вместе с помощником и санитарами. Встал у края арены, обвел зал взглядом и поднял руку.

— Доброе утро. Годовой экзамен по практике, класс А. Скоро начнем, готовьтесь, Паша, Надя, Дима.

Шестьдесят пятое, шестьдесят четвертое и шестьдесят третье места по практике закивали.

Я откинулся на спинку и закрыл глаза, без спешки считая минуты.

Дверь зала открылась без трех минут восемь, но через Дух Зверя я почувствовал ее раньше, чем увидел.

Энергия, которая вошла в зал, была другой. Первый Круг. Я открыл глаза и выпрямился.

Наталья шла по проходу между трибунами. Боевая форма, двуручный меч за спиной, волосы собраны в узел. Все как обычно. И все не так.

Она двигалась иначе. Не быстрее, не резче — увереннее. Плечи расправлены, подбородок приподнят. И на лице, которое я за девять месяцев видел уже очень много раз, светилось, с поправкой на ее характер, искреннее удовольствие. Более того, она улыбалась. Едва заметно, одним уголком рта, но тем не менее.

Духовным зрением я подтвердил: Первый Круг. Полноценный, сформированный, стабильный. Для студентки, технически не окончившей первый курс, это было беспрецедентно. Последний раз такое было лет, кажется, сорок назад.

Зал загудел. Резонанса Сердца Духа было более чем достаточно, чтобы ощутить превосходящую силу. Селезнев смотрел поверх очков. На его лице не было удивления, значит, знал. Но даже он чуть приподнял брови.

Наталья подошла к нашим, села на скамью рядом и ниже. Повернулась вполоборота, посмотрела на нас снизу вверх. Прищур, улыбка чуть шире обычного. Ее глаза встретились с моими.

— Ты ведь не откажешься от моего вызова, номер первый?