Глава 19 · Тень прошлого

Элизабет делает едва заметный знак в сторону Лайтона, который уже собирается покинуть Храм, следуя за Кайланом.

— Лайтон слишком близко, — шепчет она и в глазах вампирши вспыхивает опасный азарт. — Особняк под защитой, но его интуиция может найти магческие истощения. Если он сейчас сорвется с места и убедит Кайлана проверить охранные печати, наш план рассыплется раньше, чем кровь перекроит вены Амбер. Кассиан, задержи его. Сцепись с Дебросом. Лайтон не сможет уйти, пока в Храме назревает скандал между высшими семьями.

Кассиан медленно отходит от колонны. Его движения ленивы, но в них чувствуется сила и решительность. С мрачной усмешкой он пересекает зал, намеренно преграждая путь Эндриану Дебросу, отцу Клары.

— Деброс! — голос главы шестой ветви гремит под сводами Храма Судьбы, заставляя Лайтона Моргана замереть. — Твоя дочь так отчаянно жаждет не только короны, но и тела Кайлана, что, кажется, готова сама вымостить дорогу к его спальне золотыми слитками из твоих подвалов? Или это ваш единственный шанс купить пропуск в высшую лигу, раз чистой крови в вашем роду никогда не водилось?

Эндриан Деброс багровеет. Несмотря на все свое богатство, он знает: в кулуарах Совета шепчутся, что их семья — лишь «денежные мешки», покупающие влияние.

— Моя дочь станет опорой этого мира, Кассиан! — его рука ложится на эфес. — А ты лишь завистливая тень, чей род выгорает в нищете.

— Опора? — Кассиан делает шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Называй вещи своими именами, Эндриан. Твоя дочь одержима Кайланом как трофеем. Она хочет владеть им так же, как ты владеешь своими рынками.

Лайтон Морган, уже коснувшийся ручки выходной двери, вынужден обернуться. Он не может допустить, чтобы два лорда пустили кровь друг другу, обсуждая «грязное» происхождение капиталов Деброса. Глава первой ветви пойман в ловушку этикета.

Элизабет расправляет веер, скрывая торжествующую улыбку. У нее все получилось.

— С дороги, Кассиан, — цедит Лайтон. — Твои шутки сегодня пахнут изменой.

— Изменой? — Кассиан издает короткий смешок и резко оборачивается к Эндриану Дебросу. Он делает шаг вперед, оказываясь в паре дюймов от лица главы пятой ветви. — Скорее, это пахнет твоим очередным безумством, Эндриан. Ты ведь уже проходил это, верно? Один раз твоя жажда контроля и строгое исполнение всех правил уже стоили тебе самого дорогого.

В Храме воцаряется такая тишина, что слышно, как трещит пламя в факелах. Кассиан понижает голос до ядовитого шепота, который разносится по всему залу:

— Напомни нам всем, Деброс… каково это — потерять сына из-за собственной неспособности вовремя остановиться? Ты так увлекся накоплением влияния, что не заметил, как наследник твоего великого рода стал ценой твоих амбиций. И теперь ты подкладываешь дочь под Верховного, надеясь заткнуть эту дыру в душе свежими титулами?

Это удар ниже пояса, нарушение всех неписаных правил. Лицо Эндриана Деброса из багрового становится мертвенно-серым, а воздух вокруг него начинает вибрировать от подавленной ярости.

В этот момент никто из присутствующих не замечает, как в центре зала дрогнули плечи Старейшины. В его обычно мутных глазах на долю секунды промелькнула такая острая, невыносимая боль, будто слова Кассиана вскрыли его собственную старую рану. Он тут же берет себя в руки, пряча чувства за ледяной маской безразличия, но тень прошлого уже накрыла Храм.

— Замолчи! — рычит Деброс.

— Остановитесь! — Лайтон Морган вынужден встать между ними.

Кассиан лишь шире улыбается, видя, что приманка сработала. Теперь Лайтон не уйдет — он зажат между взбешенным Дебросом и правиласи Совета. Он будет доказывать свою верность здесь и именно этого он и добивался.

Старейшина делает резкий жест рукой и магическая волна, тяжелая и холодная, как могильная плита, мгновенно гасит искры назревающей дуэли. Лайтона замирает, а Кассиан вынужден отступить, чувствуя, как невидимый пресс давит на плечи.

— Довольно! — голос Геральдина Стоуна звучит негромко, но он заполняет собой каждый уголок Храма, заставляя глав ветвей склонить головы. — Храм Судьбы не место для ваших старых обид и семейных трагедий.

Он обводит зал выцветшим, но пронзительным взглядом, задерживаясь на мгновение на Лайтоне, чье лицо все еще искажено яростью.

— Слушайте волю Совета, — чеканит старик. — Ровно через пять дней состоится торжественный светский раут. На глазах у всей империи будет объявлено о заключении брака между Кайланом Вайтсом и Кларой Деброс. Весь высший свет Элвадола соберется здесь, чтобы засвидетельствовать почтение будущей чете Вайтс. Думаю, что император Александр из правящей ныне династии ЛонгДарк почтит нас своим визитом тоже.

Старейшина делает паузу и его глаза вспыхивают зловещим желтым светом.

— Ровно в полночь, когда гости покинут зал, двери Храма Судьбы закроются для всех, кроме избранных. Начнется Обряд Соединения. Это таинство крови, доступное только членам Совета, свяжет их навеки и утвердит истинный союз. Все ветви обязаны присутствовать в полном составе. Будьте готовы! Никакие личные драмы или старые обиды не станут оправданием для отсутствия.

Лайтон медленно опускается в кресло, бросая на Кассиана взгляд, обещающий расправу позже. Кассиан же едва заметно усмехается — он добился своего. Лайтон дезориентирован, а внимание Совета переключено на подготовку к грандиозному событию.

Кайлан покидает Храм, но вместо того чтобы отправиться в «Этернити», где его ждут бесконечные отчеты и интриги Совета, он приказывает гнать машину к своей резиденции. Его ведет не логика, а инстинкт, который он не может идентифицировать.

Верховный заходит в свой кабинет и останавливается посреди помещения — холодный, надменный, неприступный и безумно красивый монумент самому себе. Его лицо — маска из безупречного белого мрамора, в которой застыло вековое высокомерие высшего.

Он знает, какую реакцию вызывает его внешноссть у окружающих. То, что Клара Деброс жаждет его тела и власти, которую дает его статус, не вызывает у него ни тени удивления. Вампр привык к этому липкому обожанию. Для него ее желание — лишь очередной естественный закон: слабые всегда тянутся к силе, мотыльки всегда летят на пламя, даже если оно ледяное. Ее одержимость — скучный фон, предсказуемый и неизбежный, как смена времен года.

А вот человеческая девушка… Он не помнит ее: имя и лицо стерты из его сознания Отречением, внутри лишь стерильная пустота. Но стены этой комнаты словно шепчут ему то, что он не может услышать. Они скалятся ему в спину заставляет его безупречную кожу покрываться ледяной изморозью.

Внезапно перед глазами все плывет. На долю секунды в воздухе, прямо над кроватью, вспыхивает мутный, пульсирующий силуэт — руна «Пламя крови». Она обжигает его сетчатку золотым свечением, заставляя древнюю кровь в жилах закипеть. А потом — резкий щелчок, и снова пустота. Только серое марево и холод стен. Кайлан Вайтс стоит, тяжело дыша, и в его пустом взгляде на мгновение проскальзывает тень его самого, которого Совет так тщательно пытался выжечь своим ритуалом.

Несмотря на пустоту в памяти, Верховный чувствует удушающее притяжение к девушке. Эта тяга, лишенная логики и визуального образа, выворачивает его нутро наизнанку, словно невидимый острый кинжал впился прямо в солнечное сплетение.

По всем законам вампирской сути он обязан быть холодным, расчетливым и абсолютно спокойным, как вековая скала. Его природа — это лед и контроль. Но сейчас внутри него бушует ярость — дикая, первобытная, неконтролируемая.

Верховный понимает: это чувство — ошибка мироздания, сбой в его идеально выстроенной системе. Тот факт, что он способен на такую разрушительную эмоцию, означает, что ритуал Отречения не только убил в нем нечто важное, но что-то запер это глубоко в подсознании. И теперь подсознание Кайлана требует не власти и контроля, а возвращения того, что у него украли.

Вампир замирает, глядя на свои дрожащие пальцы. Ярость — это эмоция: сильная и живая по своей интенсивности. Если он способен так чувствовать, значит, хваленая холодность его разума дала сбой. Это идет вразрез со всеми правилами Совета. Он не просто Верховный, он — изъян, аномалия, погрешность в их идеальной системе.

Кайлан опускается в массивное кресло, но покой не приходит. Его рука, ведомая подсознанием, опускается к нижнему ящику стола. Дерево не издает ни звука, когда он плавно выдвигает ящик до упора. На самом дне, под кипой официальных отчетов, лежит единственный клочок бумаги. Верховный берет его. На листе размашисто, летящим и чужим почерком, выведено всего одно слово: «Прощай».

Он смотрит на эти буквы и в груди внезапно ощущается спазм — остро, словно под ребра загнали тонкую ледяную иглу. Его разум в ту же секунду начинает твердить: «Чужой почерк. Мусор. Случайная записка», но его кровь вскипает в ответ на этот небрежный росчерк пера.

В ту же секунду ярость, до этого тлевшая углями, вспыхивает снова с удвоенной силой.

Он чувствует, как внутри просыпается нечто страшное. Это уже не просто эмоция — это бунт самой сути. Его природа кричит о том, что его обманули, выжгли его волю и заставили вычеркнуть ту, чье незримое присутствие все еще пульсирует в стенах этого дома.

Кайлан сминает записку. Тонкая бумага хрустит в его кулаке, мгновенно превращаясь в серый прах, который осыпается на ковер, словно пепел сожженного прошлого. Верховны не помнит лица той, что писала это слово, но он уже люто ненавидит каждого, кто приложил руку к этой пустоте в его голове.

— Нет, — выдыхает он в безмолвное пространство кабинета.

Голос вампира звучит пугающе ровно, но в этом арктическом холоде кроется больше угрозы, чем в яростном зверином рыке. Кайлан медленно, почти механически поправляет манжету своего безупречного пиджака, разглаживая несуществующую складку. Его взгляд, лишенный всякого тепла, становится еще острее.

Если его ослепительная красота и величие — лишь тюрьма, которую Клара и Совет мечтают запереть на замок Обряда Соединения, то он готов стать тем ядом, что разъест Храм Судьбы изнутри. Он будет безупречно играть роль покорного Верховного, оставаясь для всех той самой прекрасной ледяной статуей, но глубоко внутри уже поламя начало загораться.

— Посмотрим, — шепчет Кайлан своему отражению в темном стекле окна и его губы кривятся в высокомерной, хищной усмешке, — насколько крепки ваши цепи, если пленник вдруг осознает, что больше не желает в них оставаться.

Кайлан слышит, как шлейф платья Клары шуршит в дверях. Он не оборачивается, продолжая изучать свое отражение, но в глазах вспыхивает холодный азарт хищника.

— Ты заставила себя ждать, Клара, — произносит Верховный и его голос обволакивает вампиршу, как шелк, скрывающий лезвие. — Я как раз размышлял о нашем Обряде. Старейшина прав: империи нужна стабильность. И ты — идеальный выбор для жены того, в чьих руках исполнительная власть Элвадола.

Мужчина медленно поворачивается к ней. Его лицо — шедевр безупречности, лишенный всякого намека на ту ярость, что минуту назад превратила записку в прах. Клара замирает, ее глаза загораются торжеством — она слишком долго ждала этой покорности.

— Я рада, что ты наконец это осознал, Кайлан, — девушка делает шаг к нему, протягивая руку, чтобы коснуться его щеки. — Мы станем легендой.

Кайлан не отстраняется. Напротив, он сам перехватывает ее руку, поднося холодные пальцы к своим губам. Это жест преданности, но в его взгляде, прикованном к лицу девушки, читается нечто иное.

— Легендой? О да, — он слегка склоняет голову и в уголке его рта застывает та самая высокомерная усмешка. — Расскажи мне, дорогая… Каково это — знать, что ты получишь мужчину, чей разум так заботливо очистили от лишнего мусора? Тебе ведь нравится эта пустота во мне? В ней так удобно рисовать новую картину мира, где я послушно исполняю твои желания.

Клара на мгновение замирает. В ее взгляде проскальзывает тень сомнения — слишком уж сладок его тон, слишком идеальна его улыбка.

— Я не понимаю, о чем ты… — начинает вампирша, пытаясь высвободить руку, но Кайлан сжимает ее чуть крепче, чем требует этикет.

— Ты все прекрасно понимаешь, — его голос падает до шепота, от которого по коже девушки бегут мурашки. — Ты любишь эту тюрьму не меньше Старейшины и своего отца. Но будь осторожна, Клара. В пустых комнатах всегда гуляет сквозняк. И иногда он приносит с собой пыль прошлого, но я очень постараюсь быть хорошим мальчиком ради нашей «стабильности».

Он выпускает ее руку так же внезапно, как и взял, и поворачивается к окну, снова превращаясь в недосягаемую ледяную статую.

— Иди, — бросает он через плечо. — Готовься к рауту. Я хочу, чтобы в этот вечер ты сияла так ярко, чтобы никто не заметил тьмы в моих глазах.

Клара Деброс уходит, стараясь скрыть дрожь в руках. Она получила то, что хотела — его смирение, но теперь этот триумф кажется ей привкусом железа на языке.

Тем временем в особняке Стивена реальность для меня окончательно стирается. Я лежу в глубоком беспамятстве, запертая в коконе из изумрудного света и багровых теней. Мое сознание блуждает в вязкой, ледяной темноте, где нет ни верха, ни низа — только бесконечный шепот забытых имен.

В этой пустоте я вижу странные, пугающие образы. Передо мной проплывает Храм Судьбы, он объят черным пламенем. Я вижу Кайлана — он стоит у алтаря, но его лицо трескается, как сухой фарфор и из этих трещин вырывается ослепительный белый свет. Он тянет ко мне руку, но между нами вырастает стена из битого стекла, отражающая тысячи искаженных лиц Клары и Лайтона.

Затем тьма сгущается и я чувствую чье-то ледяное дыхание на затылке.

— Совсем скоро ты станешь моей — раздается вкрадчивый голос Эриана, эхом отражаясь от стен моего подсознания. — Часы запущены.

Я пытаюсь бежать, но мои ноги врастают в вязкую черную почву. В центре этой мглы вспыхивает руна на моем плече, становясь единственным ориентиром. Она пульсирует, указывая путь к какому-то древнему, скрытому глубоко во мне источнику.