ГЛАВА 17

— Прости, брат, — пронеслось возле уха. — Не для тебя она уготована. Что бы мы себе ни придумали. Что бы ты ни придумал.

Разжалась хватка Чаяна — и он пошёл вслед за людьми своими. А там и все начали расходиться, словно ничего и не было. Бояре — довольные вполне таким исходом, и люд, окрылённый пониманием, что скоро жизнь их войдёт в привычное, хоть и несколько позабытое русло. А уж воля княжны одной и того, кому сердце своё она отдать пожелала — то небольшая плата за благополучие всех.

Последним ударил его взгляд Знаслава — разочарованный, но и, странное дело, сочувствующий тоже. Да только в том, что теперь случилось, он вовсе не был виноват, какое бы зло ни учинил раньше.

Леден отправился в детинец последним. Всё брёл по улице до стен его, глядя себе под ноги и сжимая пальцами черен меча своего. Так жутко хотелось порубить кого-то: слепо, не думая. Крови хотелось страшно — тех, кто Елицу у него забрал, не слушая доводов, не внимая угрозе. Тяжко было переставлять ноги по мостовой: кажется, ничто не мешает, а как будто по камню к каждой привешено. Давила ярость в груди, негодование раскаляло воздух в ней, но Леден старался заставить себя успокоиться и взглянуть на всё трезво, чтобы не натворить бед с горячности.

И вдруг понял он, что давно так не гневился. Вспомнить не мог ни единого мига с тех пор, как из-подо льда выбрался. Что бы ни случалось в жизни с ним, в какой опасности он ни оказывался бы — а оставался почти спокойным. Только появление Елицы в судьбе его что-то понемногу изменило. И бурлила теперь по телу кровь, как бывает после первых схваток на ристалище в отрочестве. И пьяно так в голове, хочется рвать на куски всех и громить всё. Забыл он, каково это, а теперь вот дивился.

Раскололся лёд души, ранил острыми кромками — а он только сейчас это заметил.

Брашко тащился где-то позади, опасаясь приближаться — и правильно. А то ещё и ему влетело бы. Но спиной Леден чувствовал его взгляд, такой жалостливый и осторожный, словно с ним самим всё это сейчас приключилось. Так, вместе и порознь, дошли они до горницы.

Отрок даже обедню принёс позже — и оставил на столе, тихо предложив всё же поесть. Да Леден отмахнулся пока. Он не знал теперь, как всё может обернуться. Если бояре настаивают на том, чтобы Чаян взял в жёны Елицу — противиться им очень сложно. Ведь и люди верят, что сейчас нет лучшей супруги для князя, которым они выбрали старшего сына Светояра. Несмотря на все препоны, что вставали у него на пути, несмотря на коварство Знаслава. Но Леден не мог потерять Елицу. Не мог уступить её — пусть все доводы бояр были разумными. Никогда больше он не отступится и сделает всё, чтобы она не пожалела о своём выборе, о том, что доверилась ему, отдала всю себя.

А пока снова бездна между ними раскинулась. Ведь согласится Зимава в обмен на сына, которого погибшим считала, Елицу за Чаяна отдать. Радим отступится — деваться ему некуда, там и припугнуть могут. И княжна снова свободной станет для замужества. Но не в угоду сердцу своему, а по воле тех, кто принять её хотел своей княгиней. Только её — как хранительницу знаний о Сердце, способную вернуть его на остёрские земли.

Лишь почуяли они с княжной свободу быть вместе — и тут же её лишили. Теперь у горницы Ели стража. А Чаян хоть и хранить невозмутимость пытается — но видно, любому видно, что радует его такой исход. Ведь, несмотря на то, что отказала ему Елица, всё равно она достанется ему. И Леден терзался то и дело тем, что меч из ножен всё же не вынул. А после взывал к благоразумию собственному: он мог бы вступиться прямо там, на вечевом поле. Раскидать кметей, которые служат теперь молодому будущему князю. С десяток или два даже — а после что? Заперли бы его так же, посадили в острог, пока не образумится. И кто знает, как долго там продержали бы. Может, и до свадьбы самой. Разумнее было промолчать — несмотря на недоумение обидчивое в глазах княжны, с которым она на него смотрела, как уводили её. На её слёзы, дрожащие на ресницах.

Он помнил её лицо в тот миг до мелочей. И от этого в груди словно разрывалось что-то. Жила за жилой. Обжигая всё нутро горячей болью, застилая взор багровой пеленой нетерпения и злости на всех. На Сердце это, что принесло уже больше несчастий, чем благости всем, кто с ним соприкасался, стремился к нему.

Он обошёл горницу ещё раз. И ещё, то и дело поглядывая на Брашко, который сидел за столом, глядя на него с ожиданием. И даже по лицу отрока верного сейчас блуждало сожаление. Поверил он, верно, что уже обрёл княжич, которому он служил так долго, свою судьбу. Привык он к Елице тоже — никто с тем не поспорил бы.

— Что делать будешь? — словно мысли его услышав, тихо поинтересовался парень.

— Думать буду. Пока не увезли её, да и пока везти будут до Велеборска — есть время исправить.

— Так Чаян Светоярыч теперь будет её пуще зеницы ока стеречь. Пуще того, как Сердце когда-то стерегли, — Брашко вздохнул, поморщившись, словно терзали его сейчас мысли о том, что помочь он Ледену ничем не может.

Да может, и сумеет ещё — только придумать всё надо. А чтобы придумать, надо успокоиться. И долго бы, верно, он ломал над этим голову, поворачивая так и эдак, строя планы того, как Елицу вызволить, но и эти размышления прервались, как ушедший узнать насчёт подступившей вечери Брашко вдруг вернулся — взбудораженный и озадаченный крепко.

— Что стряслось? — Леден повернулся к нему, уже заслышав торопливый топот, по которому можно было понять настроение отрока, даже не видя его.

— Там приехал… — выпалил тот. — Приехал купчич один. Не знаю такого. Но он только с тобой говорить хочет. По просьбе боярышни Вышемилы Чтиборовны. Только потом, сказал, будет с остальными беседовать, коль они того пожелают.

Леден так и вскинул голову. Что ещё за вести, которые можно только ему сообщить?

— Где он сейчас?

— В общине ждёт, — доложил отрок и отступил в сторону, пропуская Ледена мимо себя.

Тот едва не скатился по всходу во двор, громким грохотом двери заставив вздрогнуть челядинку, что недалёко пробегала. Прошёл насквозь через черёмуховую поросль по едва заметной тропке — к общине, что в глубине детинца стояла. Брашко бежал где-то позади, громко пыхтя, но не прося, чтобы его подождали.

Незнакомец и правда уже ждал внутри, сидя за столом, неподвижно вперившись в собственные, крепко сомкнутые перед ним руки. Обжёг взглядом любопытным и почему-то ревнивым, словно уже заранее таил в душе какую-то обиду. Но вдруг успокоился и улыбнулся даже, вставая.

— Здрав будь, Леден Светоярыч, — руку протянул ладонью раскрытою вверх.

Леден пожал его запястье, внимательно рассматривая лицо, хоть и чуть простоватое, но не лишённое приятности. Да больше всего цепляли глаза его ясные и вдумчивые. И коль говорят, что они — отражение души, то можно было не терзаться сомнениями насчёт его помыслов: ничего худого он там не хранил.

— Поздорову. Как звать тебя?

— Зареславом кличут, — ответил тот с готовностью. — Я ехал на юг с делами торговыми. Но узнал то, что заставило меня путь свой изменить. Вышемила, боярышня из Логоста, коль знаешь такую, в полоне сейчас у зуличан. У княжича их Гроздана.

— Как в полоне? — Леден медленно сел за стол, жестом предлагая купчичу опуститься на скамью тоже. — Как она оказалась там?

— Так не оказалась, — пожал муж плечами. — Сами они пришли. И сейчас, верно, уже до Велеборска добрались. Войско у них большое. С косляками они якшаются, города и веси дербанят. Слыхал, Доброга, воевода тамошний, собирает уже помалу войско со всех концов. Да пока это всё случится, Велеборск может уже и под властью зуличан оказаться. А Вышемила…

Купчич опустил голову — и Леден взглянул на него внимательнее, на миг отринув все мысли о том, что творилось сейчас под стенами Велеборска. Такая печаль была на лице Зареслава, что понимание ясное тут же озаряло голову: вовсе не безразлична ему боярышня. Может, знались они давно с ней, а может недавно познакомились, да только тревожила она его сердце сильно.

— Ты где остановился, как приехал сюда? — прервал Леден затянувшееся молчание.

— На постоялом дворе, — вскинул голову купчич.

— Там и оставайся. Коль хочешь Вышемилу вызволить помочь, то со мной тебе ехать придётся. А то и подсобить надо будет.

Тот закивал с готовностью.

— Всё, что скажешь, сделаю.

Это верно, у него-то руки развязаны. Это Леден тут под приглядом вечным теперь — как хошь, изворачивайся.

— Ты один в Остёрск приехал или с ближниками какими?

— Есть пара мужей со мной, да много не тащил. Остальные на юг ушли, — с сожалением скривился Зареслав.

— Тогда обоз готовьте и лошадей. Сколько — завтра передам. Решить надо… Поговорить со многими.

Не знал ещё Леден, кто за ним последовать согласится. Но большой отряд с собой из детинца не утащишь. Елицу вывести, Брашко увяжется, а из ближней дружины кто — по своей воле скажут.

— Тогда ждать от тебя вестей буду, — купчич поднялся было из-за стола и уже к двери повернулся, но приостановился вдруг. — Скажи, ты жених ей?

Леден и сообразил-то не сразу, да понял, что вовсе не о Елице он говорит. Княжна-то ему как раз без надобности.

— Не могу я Вышемиле женихом назваться, — он развёл руками, тоже вставая. — Хоть, верно, было бы правильнее так сделать.

Зареслав пошарил взглядом по его лицу, хмуря тёмные брови. Глаза его потускнели как будто, накрыла их тень то ли обиды неведомой, то ли разочарования: понял всё. Всё, что связывало Ледена и боярышню. Но ни слова больше не сказал — просто покинул общину, а там и детинец, так и не поговорив больше ни с кем.

Может, и лучше так: Чаяну все слова Леден сам передаст. А тому, как князю будущему, думать всё равно придётся, пускаться ли на подмогу велеборским воинам, или тут отсиживаться, ожидая, пока наследство той, кого он всё ж невольно невестой своей сделал, под чужую длань перейдёт, а то и вовсе прахом обратится. Одно Леден точно знал: свою дружину ближнюю он здесь не оставит. Они все отправятся в соседнее княжество, чтобы к войску Доброги примкнуть, коли тот его и правда собирает. Пусть и без него пока. Но он сделает всё, что в его силах.

Осталось только самое важное: Елицу вызволить.

Пока шёл он до своей хоромины, всё мысли перекатывал, как умыкать её станет из детинца. Надо бы сделать это поскорей, да поспешность могла только против них обернуться. Леден открыл дверь горницы и поднял взгляд. В груди аж ёкнуло, как увидел, что ждёт его здесь матушка — опять судьба всё одно и то же подкидывает, да перевёрнутое будто. Всё перевернулось, как побывал он с Елицей в Нави. Всё повторялось, но оборачивалось другой стороной. Даже любопытно стало, что нынче Любогнева ему скажет. Помнится, в прошлый раз она уговаривала осторожней с княжной Велеборской быть…

— Я хочу помочь тебе, Леден, — проговорила она сразу, пресекая все вопросы.

Махнула рукой Брашко, который топтался позади Ледена, раздумывая, входить или оставить их наедине. Отрок вошёл и дверь плотно затворил. Встал рядом, будто страж.

— Чем ты можешь мне помочь? — Леден прошёл дальше и остановился напротив матери, разглядывая её дюже взволнованное нынче лицо.

— Смотря что ты думаешь дальше делать, — княгиня повела плечом. — Но кажется мне, что княжну свою ты Чаяну оставлять не захочешь. Я понимаю, что Ёрш и бояре правы. Надо бы ему на Елице жениться. Но я вижу и другое…

— Что же? — Леден порывисто схватил кружку со стола, на дне которой осталась ещё вода, которую он утром пил.

— Что он проживёт и без неё. А ты — нет.

Он опустил руку, едва подняв её. Парой слов матушка сумела рассказать всё, что терзало, что понимал он сам, да признать слабость свою не хотел. Забери у него Елицу — что останется от него? Пусть и может он теперь семью создать, детей зачать — да разве нужно ему это без неё? Разве может он теперь лишиться той жизни, которой она его наполнила. Нет. Зачахнет. Рано или поздно.

— Не тебе о том судить. Ты посудила уже в своё время, — ответил Леден слишком грубо. Не так хотел.

Но мать и не осерчала, кажется, вовсе. Только по лицу её пробежала тень сожаления за всё то, что было в прошлом, за те ошибки, что совершили они с отцом в молодости, не думая, что так далеко протянется длань возмездия.

— Потому я хочу, чтобы у вас всё сложилось лучше. чтобы вы не терзались тем, что могли сделать, но не сделали. Дали друг другу больше любви, меньше зла несли в сердце. И обид. Чаян поймёт, хоть сейчас ему застит взор радость от того, что он всё же получил ту, которую желал. Но она схлынет, как только он увидит, что жена его не любит. Что терпит только. И в постели от его лица отворачивается.

Любогнева замолчала, стиснув пальцы сложенных на коленях рук.

— Я хочу в жёны её взять, — проговорил Леден. — Больше жизни хочу. И собираюсь увезти её отсюда. Но, коли увезу, Чаян не станет защищать Велеборское княжество. А ради своей невесты — будет. Зуличане на Велеборск наступают.

Княгиня выслушала его спокойно — и лицо её вдруг разгладилось.

— Зачем ты решаешь всё за воинов? За тех, кто сражается всю жизнь? Доброга — умелый воевода. Думаешь, зря он вас в Велеборске принимал? Думаешь, княгиня Зимава без его ведома ворота вам открыла? Нет. Он войско своё отвёл. Дал отдохнуть и сил набраться. Теперь уж он и сам сумеет отпор зуличанам дать. Они слабее.

— Они с косляками объединились.

— Косляцкие ханы не так храбры, как кажется. Они встанут на сторону победителя или вовсе уйдут из-под удара. Но решать тебе, Леден. Жизнь у тебя одна. Думается мне, говорить княжич Зуличский хочет больше, чем воевать. И тебе нужно защитить Елицу, но и дать ей выполнить свой долг. А Чаян сейчас не позволит ей этого. Он сейчас одного хочет: удержать её, от тебя оторвать.

Леден покивал, когда матушка замолчала. Многое она помогла уложить в голове своими рассуждениями. Хоть и женщина, а рядом с князем всю жизнь прожила, многое узнала. Елица нужна Велеборску, все людям её княжества, чтобы показать, что не скрывается она за стенами чужого города. Так они примут её скорее и охотнее. А Леден будет рядом. Как и всегда.

— Скоро Купала, — он сел рядом с Любогневой и поднял на неё взгляд. Княгиня приготовилась слушать. — Люди будут к празднику готовиться. Много хлопот. Гости будут в детинце… Хочу увести её в ночь перед праздником.

— Хорошее решение, — согласилась Любогнева. — Я попытаюсь Елицу из горницы вывести вечером. Хоть и стерегут её дюже. Укрою среди челядинок, подменю, может — на время хитрость поможет. А там выведем её. Только коней подготовь.

— И людей своих надо бы на стражу поставить в тот миг, как выходить Елица из ворот будет.

— Я смогу устроить так, что тех, кто там в этот миг будет, придётся сменить, — по губам княгини расплылась коварная улыбка.

Ох уж женщины. Кажется порой — кроткие создания, только за спиной мужа и стоять, поддерживать. А как дела какого коснётся тайного — никого хитрее их нет. Леден скользнул взглядом по лицу матери — и увидел на миг ту, которая задумала однажды соперницу извести. И вновь горечь по груди прокатилась. Да что теперь уж о былом сожалеть — будущее устраивать надо. И получается так, хоть и скверно то осознавать — что всем счастья от того обресть не удастся.

Обо всём они уговорились с Любогневой — и разошлись скорее, чтобы никто лишний не увидел их вместе. А там пришлось и вовсе затихнуть, пусть и хотелось стены терема ломать, чтобы добраться поскорее до Елицы, чтобы хоть увидеть её краем глаза. Но Леден в горнице своей засел, выходил только изредка на ристалище — да и то когда там никого почти и не было. Пусть думают, что в горе большом и обиде. Со всех сторон впивались в него колючками взгляды кметей. А подходить решались только те, кто в дружине его ближней с самого отрочества служил. Только им он доверял, только их готов был в дорогу обратную до Велеборска взять. И нашёл он оказию поговорить с десятником своим Бороней, чтобы готовились они скоро покинуть детинец — да помалкивали о том до поры.

Нарастала повсюду радость от приближения летнего коловорота — Купалы и гуляний больших во славу его. Казалось, от вестей радостных, что принести с собой княжичи, ещё пуще развернётся празднество — из последних сил, из последних запасов, что с зимы остались.

Отправлялись охотники в лес и из детинца: дичи на бить к пиру большому. То и дело появлялись купцы в кроме — подарки поднести молодому будущему князю, которого через обряд нужный собирались провести сразу после Купалы. Всё это для себя Леден и подмечал, как бы мало ни появлялся теперь на людях. Ещё раз умудрился он встретиться с Зареславом, который терпеливо оставался на постоялом дворе и с готовностью бросился выполнять поручения княжича. А тот попросил немногое: лошадей подготовить для всех — хороших и быстрых. Потому как из детинца Леден их уводить не хотел — скоро хватятся.

И чем сильнее он уверялся в своих планах, тем больше обретал решимости: не отступится. Хоть и придётся против брата идти.

Только один раз удалось увидеть Елицу: издалека, как гуляла она в роще липовой вместе с Веей, челядинками и стражей тоже — куда ж без этого. И такая тоска отражалась на лице княжны, такое отчаяние тяжёлое, что хотелось прорваться немедленно меж всех охранителей и успокоить её. Уверить, что всё будет хорошо, что освободит он её скоро из плена этого пусть и нестрашного на чей-то взгляд. Долетели до Елицы слухи о том, что под Велеборском стоит теперь войско Гроздана — уж Леден постарался ей их передать. Она имела право знать это.

Потому-то ещё больше княжна печалилась: Чаян покамест не торопился на выручку Велеборскому войску.

Накануне ночи той, в которую Леден собирался Елицу забрать, он даже вышел в гридницу к обедне, немало удивив тем не только брата, но и бояр, которые оставались ещё в детинце до праздника, а там и наречения нового князя.

И там-то в разговоре с кметями, что рядом сидели, невзначай он упомянул, что тоже на охоту съездить желает. Давно хотел, а тут чем не повод — какой-никакой дичи к празднику раздобыть. Дружинники загомонили согласно, впился в лицо взгляд Чаяна, который так и молчал, не пытаясь с Леденом ни о чём заговорить: уж вина перед ним не позволяла настолько нахальничать. Он, верно, выжидал, как остынет младший, как смирится, похоронив чувства, что всколыхнула в нём княжна, под слоем своего привычного всем холода и ответственности за судьбы многих. Но не знал, что такому сбыться уже не суждено. Не осталось внутри ничего прежнего, как было до встречи с Елицей. И сейчас он готов был поступиться со многим, что раньше казалось важным.

Как вечерять стало, собралось в детинце девиц так много, что хоть хороводы води. Пришли из посада некоторые: к княгининому двору, к дочкам бояр, которые в пору невестину вошли и с отцами приехали на Купалу в Остёрск. Больше всего тревожился Леден, что не удастся Любогневе княжну из-под взора приставленной к ней стражи вывести. Но понял после раздумий рваных, жгущих голову, что ничего сам с тем поделать не может.

Ему стоило той стражей заняться, которая дозор нести будет нынче ночью; чтобы им с Елицей после из детинца скрыться так, что долго никто не хватится.

И тут княгиня помогла — не обманула. Пришлось троих дозорных сменить раньше времени: съели они, верно, что-то не то за вечерей, и поплохело им — неловкость какая. Тут уж Леден своих кметей на их место быстро подсунул — исподволь. Да никто, кажется, не всполошился: люди-то все друг другу привычные.

А после он сам собрался уходить, как чуть стемнело. Самые короткие ночи нынче стояли: неверная заступа, ненадёжное укрытие. Потому приходилось торопиться. Проворный Брашко собрал всё в дорогу. Часть вещей он уже накануне унесть из стен крома смог. Прихватили они с собой в путь и троих кметей из ближников. Остальным велено было выезжать после Купалы и сразу к Велеборску. Останавливать их силой Чаян не мог: люди вольные.

Стих уже шум голосов по всему терему. Как бы ни будоражила подготовка к празднику всех без исключения, а усталость своё всегда возьмёт. Загулялись девицы и женщины до часа позднего — да и они разошлись по горницам после посиделок в беседе и рукоделия. Только Леден с Брашко, казалось, не спали теперь. Проверили ещё раз сумы дорожные и седельные, оружие навесили на пояса.

Отрок волновался, конечно. Да и Леден тоже — чего скрывать. Всё взором внутренним к воротам детинца обращался, взывал то к Макоши, то к Перуну, чтобы позволили они с любимой там встретиться. Отрок ушёл — передать княгине, что, коли она сумела княжну подменить, то пора выводить её из терема. Сам Леден подхватил вещи и тропами не самыми хожеными к воротам направился.

Всё вглядывался он сквозь зыбкую мглу прозрачной тёплой ночи, силясь разглядеть впереди хоть что-то. И сердце вздрогнуло, заколотилось, как заметил он у ворот фигурку хрупкую, закутанную в тёмное: чтобы в глаза не бросалась. А рядом — Брашко, который всё озирался по сторонам настороженно и боязливо.

Открыли створки кмети подручные, ни слова лишнего не сказав: уж много всего за дни эти напряжённые и суматошные было сказано-оговорено. Леден тоже смолчал, пусть и хотелось перемолвиться с княжной хоть парой слов. Лишь встретился он взглядом её, тёмно-зелёным, как повернулась к нему, закрытая повоем до самого носа. И всё ему стало ясно, сразу буря в душе успокоилась, которая спать не давала толком. Он обнял Елицу за талию, до опьянения чувствуя, как жмётся она к нему, и вышли они вместе прочь. Не суетясь, но и шагом поспешным. Прошли по улице мощёной до постоялого двора, где ждал их Зареслав с людьми своими и лошадьми подготовленными. И такой долгой эта короткая ночь до утра показалась — будто не дождаться никогда, как можно будет посад покинуть. Лишь открылись ворота — выехали прочь из Остёрска, степенно мимо стражи, а там, как минули ров — пустились галопом.

Пропал скоро город за стеной леса. И никто не говорил друг с другом, пока не отдалились от него на несколько вёрст. Тогда только чуть шаг приостановили, чтобы обсудить-решить, что дальше они делать будут. Разлилась уже щедро заря по небу, золотя облака редкие, заставляя светиться их сияющей каймой. И посветлели глаза Елицы, которая так рядом с Леденом и держалась всё дорогу — и никто её в сторону оттеснить не пытался.

— Чаян ведь за нами поедет, — проговорила она, как можно стало отдышаться чуть. — Как скрываться от него будем? Ведь поймёт он, куда мы направляемся.

— Поймёт, — Леден кивнул. — Потому мы отправимся не в Велеборск прямиком. А в Лосич. Хочу с Осмылем посудачить. И это ещё поможет нам пока от внимания Чаяна ускользнуть, коль захочет он за тобой последовать. И Вышемилу тоже выручать надобно. Пусть Чтибор узнает о том, что с его дочерью сделалось.

— Разделиться тогда надо, — предложил Зареслав, нагоняя их и прислушиваясь к разговору. — Пусть за нами люди Чаяна идут. А там мы затеряемся между весей, пока купала идёт и весь народ друг к другу в гости ездит. Люда нынче на дорогах будет много.

— Верно говоришь, — Леден посмотрел на купчича с уважением, и тот аж приосанился. — Разделимся на следующей развилке. Мы с Елицей на Лосич повернём. В весях никаких останавливаться покамест не будем. Брашко с кметями поезжает пусть до Велеборска. Но туда не суйтесь. Остановитесь подле на погосте — и нас там дожидайтесь. А тебе, Зареслав, придётся в Логост, к Чтибору, отправиться. Узнать, как они там, и всё рассказать, что знаешь.

Зареслав покивал, переглянувшись с двумя парнями крепкими, что его сопровождали. Кмети и Брашко тоже подтянулись близко, закачали согласно головами, тихо переговариваясь между собой. Да отрок только возразить попытался:

— Как я оставлю тебя, княжич? Совсем, что ли, без заступы поедете до Лосича?

— Пока придётся так поступить, — Леден посмотрел на Елицу — а та согласно голову в ответ наклонила.

— Нам на обратном пути из Лосича дело ещё одно важное нужно свершить, — добавила она к словам Ледена. — Отыскать кое-что.

Тот на неё посмотрел вопросительно, но расспрашивать пока не стал. Если говорить при всех не хочет, стало быть, причины есть. А вдвоём им легче удастся от взора чужого спрятаться.

Брашко расстроился, конечно, посмурнел, упирая взор в землю, но больше перечить не стал. Понял, что толпой они вернее уведут Чаяна прочь — а Леден с Елицей как раз успеют до Лосича добраться налегке. Жаль только, что всё ж придётся где-то в весях остановиться хоть несколько раз, но выбирать они будут те, которые от дороги в Велеборск в стороне.

Как сговорились, так и поступили. К полудню никто отряд не нагнал, а потому на том перепутье, что вело на Яруницу и Борчанку, что лежала в другой стороне от неё, Брашко с Зареславом и остальными мужами поехали прямо на Велеборск — по большаку. А Елица с Леденом свернули по другой дорожке. Оттуда и до Лосича путь короче, хоть и кажется, что петлять придётся сильнее.

Остановились только раз на отдых короткий после полудня. Костра не разводили, лишь дали лошадям дух перевести и сами подкрепились хлебом с мясом вяленым. Не говорили почти ни о чём, словно в волнении все слова позабылись. Только смотрели друг на друга всё время — и не возможно было от княжны взгляда отвести, пусть и одета она была в рубаху простую да понёву почти без вышивки: княгиня челядинку из неё сделать пыталась неприметную. Да Еля как будто от этого только краше становилась: ничего от неё не отвлекало, ни побрякушки, ни ткани цветные.

Даже в глуши лесной, что окружала дорогу до Борчанки, чувствовалось приближение праздника. То и дело доносились голоса отдалённые — эхом тихим. Попадались и путники, которые торопились, видно, в соседние веси к родичам на угощение и гуляния. Смотрели они на Ледена с Елицей без интереса особого: на княжича и княженку те не больно-то теперь походили. Приветствовали звонко, желала хорошо отпраздновать Купалу и найти цвет папоротника в лесу.

Скоро уж и смеркаться начало — а там и добрались они до нужной веси. Только заезжать в неё не стали, свернули через мосток на другой берег Бурчи — быстрой и каменистой речушки, голос которой издалека уже слышен стал. Метались по воде бледные отсветы огней, что развели повсюду в честь Купалы. Даже сюда доносился гомон взбудораженный людской и песен обрывки. Пока совсем не стемнело, отыскали полянку, удобную, чтобы хоть небольшое укрытие развернуть.

Леден с седла полог снял, что собирался на ночь расставить: ночь тёплая, короткая. А там, как далече от Остёрска выберутся, можно уже и в весях останавливаться будет, где хоть избы есть гостинные. А пока так.

И светло на этой полянке было — даже костра разводить, казалось, не надо. До того ярко играло пламя Купальское на другом берегу, где уже начали праздновать летний коловорот. Леден огонь всё ж запалил, а после за укрытие принялся — устраивать. Отошла Елица за стену густую рогоза, что качал головками вытянутыми над водой, шурша тихо и потрескивая — и скоро вернулась, чуть ополоснувшись с дороги да сменив рубаху с той, в которой из Остёрска сбежала. Она остановилась у реки, смахивая ладонью ещё не высохшую влагу с лица — и руки опустила, замерев, глядя в сторону Борчанки, где сияли сейчас Купальские костры, сновали фигурки людей, подсвеченные пламенем. Расходился народ тем пуще, чем темнело сильнее. Уж и колесо горящее с пригорка прокатилось, пыхнуло ярко — и потонуло в реке.

Леден и хотел взгляд от княжны отвести, да не мог, как ни пытался. Всё скользил им по ладной фигурке её, по плечам, по шее — открытой, не спрятанной под повоем. Она не скрывала от него теперь свою силу женскую — и та плескала в стороны, лишая воли хотя бы на шаг от неё отойти, если бы и хотелось.

— Смотри-ка, — проговорила тихо Елица. — Сбежали мы с тобой на Купалу, как полюбовники тайные.

Улыбка печальная послышалась в её голосе. Она медленно провела ладонью по перекинутой через плечо косе, стянула ленту и начала распускать пряди, всё выше и выше поднимаясь, пока волосы её не упали на спину мягкими волнами — с одной и с другой стороны. Княжна встряхнула их пальцами, запрокинув голову — и Леден аж вздрогнул, смаргивая морок, что окутал его, пока за ней наблюдал.

— Может, и правильно так? — он подошёл медленно. — Что в эту ночь мы здесь. Вместе.

— Может… — она повела плечами, неотрывно глядя в тёмную даль.

— Не тревожься, Еля, — проговорил Леден низко, не сумев совладать с голосом, что скатывался в подрагивающую горячим желанием глубину. — Теперь всегда вместе будем. Умру, но не отдам тебя.

— Не надо умирать, — княжна оглянулась, чуть повернув голову.

Леден провёл ладонью по изгибу её шеи — вниз, а после снова вверх — и Елица потёрлась щекой о неё. Коснулась губами кончиков пальцев — и сорвало внутри все плотины благоразумия. Леден сгрёб её в охапку, впиваясь поцелуем нетерпеливым в нежную тёплую кожу за ушком княжны. А она только в руку его вцепилась пальцами, прижимая к себе ещё сильнее, хоть и так казалось, что немного — и рёбра её не выдержат силы хватки его.

Ладонью она провела по его бедру, пока он целовал её плечо, оттягивая ворот в сторону — и смяла слегка плоть поверх штанов, заставляя стиснуть зубы — аж в глазах потемнело от вспышки опаляющей, что пронеслась по всему телу от места соприкосновения тонкой руки с напряжённым естеством. Утробный стон прокатился в груди — и Елица вторила ему на выдохе, словно стал он для неё особой усладой.

Леден потянул княжну за собой, укладывая на мягкую, ни разу никем не притоптанную траву. Пока опускались они вместе — распустил завязку её понёвы, стащил с бёдер округлых, которые так приятно было сминать пальцами, ощущая жар её кожи. И он прошёлся по ним с нажимом, накрыл княжну своим телом и впился в губы мягкие, податливые, что раскрылись ему навстречу с готовностью.

Он не торопился, оглаживая все изгибы её, ощущая, как вздрагивает она под ним от желания, как выгибается томно, прижимаясь ещё теснее. Одной рукой Леден вскинул её подол, спустился губами на шею. И ниже. Втянул горошину соска сквозь ткань — и Елица охнула тихо. Мягко гладил он нежную кожу княжны на внутренней стороне бедра, нажимая легонько и двигаясь выше. А она стискивала его коленями — и веки её трепетали, прикрытые, когда сводила она брови, отдаваясь на волю его ласк.

Леден коснулся её дрогнувшего живота, приподнял ткань — и провёл губами по обнажённой коже вниз.

— Леден… — выдохнула Елица, запуская пальцы в его волосы, словно остановить вдруг захотела.

Он не ответил ничего, только вжался ртом между бёдер, остро ощущая запах и вкус её вожделения. Провёл языком до лона самого — и Елица качнулась ему навстречу. Он принялся ласкать её неспешно — и голову вело от того, как изнемогает она, как стонет тихо, прерывисто, словно сама стыдится того, что происходит. То пыталась она свести колени, то разводила их шире и перебирала его волосы на затылке, то и дело сжимая в кулачке до боли — тогда вскидывала бёдра и шёпотом умоляла не останавливаться. А после вздрогнула вдруг, заметалась, выдыхая протяжно. И он сам едва не бросился к пику, как разлился по языку вкус её наслаждения.

Елица замерла, раскинувшись, комкая пальцами траву под ладонями. И грудь её ходила рвано, блестели капельки пота над губами яркими, что маковые бутоны. Леден снова обнял любимую, любуясь отражением неги на её лице, стараясь не обращать внимания, как рвёт штаны плоть собственная. Он провёл пальцем по губам княжны, приводя в чувство — и она приоткрыла их, испуская тихий вздох. Взглянула туманно и обвила шею руками.

— Никогда не было так… — шепнула.

И подтолкнула Ледена в грудь своей, приподнимаясь, заставляя перекинуться спиной на землю. Быстро справилась с гашником его и спустила порты, явно торопясь, дыша часто, жарко и пряча от него шалый взгляд. А после приподняла подол и сверху опустилась, потёрлась, позволяя ощутить влагу её желания ноющей в напряжении плотью. Леден запрокинул голову, втягивая воздух сквозь зубы, исторг из горла тихое рычание, как приняла она его в себя, задвигалась неспешно, покачиваясь и комкая рубаху его на груди горячими пальчиками.

Леден дотянулся до её ворота, развязал тесьму и спустил с плеч, обнажая грудь вожделенно полную, с тёмными розовыми сосками. Залюбовался тем, как колышется она при каждом движении Елицы, как переплетаются тонкие прядки разметавшихся волос на светлой коже. Сел, поддерживая княжну под спину, и вобрал одну мягкую вершинку в рот, перекатывая языком, сминая губами. А после — другую. Елица всё приподнималась и опускалась быстро, отрывисто, гоняя по телу его раскалённые волны, заставляя сокращаться мышцы — и расслабляться в накатывающей неге.

Невероятным блаженством было — держать её в руках, зная, что она его без остатка. Слышать стоны её, поначалу тихие, и всхлипы — всё громче и громче. Своё имя на губах, чуть приоткрытых, сухих от разгорячённого дыхания. Ощущать вкус кожи с лёгким ароматом трав и речной воды. И познавать её всю — самые сокровенные уголки её тела: руками, ртом, естеством самим.

Княжна вскрикнула с придыханием — и Леден рывком перевернул на спину её, уже ослабевшую от захлестнувшего удовольствия, что лёгкой дрожью сотрясало гибкое тело. В глазах темнело от того, как стискивала она сейчас собой рвано и сильно его дубовую плоть. Пара толчков жестоких — и он излился, опустошаясь, сливаясь с любимой ещё больше, оставляя в ней часть не только семени своего, но и души тоже. Всё больше он отдавал себя ей во владение, которое стремилось скоро стать безграничным.

— Еля, — выдохнул Леден ей в губы.

Прижался своими, раскрывая, проникая между ними, чувствуя жар желания, что разогревало дыхание её. Они застыли, словно два корня сплетённых, еще не размыкаясь, не желая разъединяться. Медленно и ощутимо впивалась Елица в спинул Ледена пальцами, словно рубаху разодрать хотела.

— Мне страшно, Леден, — проговорила наконец, прижимаясь щекой к его плечу. — От того, что чувствую рядом с тобой. От того, что меня, кроме этого, больше ничего не страшит.

Он поцеловал одну её скулу, а после другую, вглядываясь в зеленоватые омуты её глаз, подёрнутые рябью ещё не сошедшей неги. Скоро пришлось объятия разомкнуть да повечерять хотя бы, хоть друг от друга отходить вовсе не хотелось. Да и спать легли отдельно, поодаль чуть, но на виду. Опасался Леден, что, коли случится снова его сон недобрый, так может он ненароком Елице навредить. Но они слушали дыхание друг друга и смотрели сквозь мрак дрожащий, через взгляд один передавая, как хочется на самом деле рядом быть всегда. И скоро уснули, уж не обращая внимания на шум Купальского гуляния.