ГЛАВА 18

Невольно становилось любопытно, отправил ли Чаян людей своих вслед за сбежавшей невестой, которая таковой называться совсем не хотела. Больше от страха, что он всё же сумеет нагнать их раньше, чем успеют они с Леденом добраться до Лосича, чтобы с Осмылем поговорить, а после отыскать нож обрядный. Ведь Елица и не знала вовсе, лежит ли он там же, на том самом месте, где упал в траву во время борьбы с Камяном? Или, может, заметив ценность его, ватажник решил забрать его себе? А там и продал кому? Тогда уж точно не сыскать ни в жизнь.

А что она будет делать с тем, что Сердце так и останется в ней до самой смерти — и думать пока не хотелось. Не хотела она лишать всех людей в Остёрском княжестве надежды вновь обрести былое благополучие. Не могла она обречь их на это. Кто она такая, чтобы решать их судьбу? Потому нож тот следовало найти — хотя бы изо всех сил попытаться. Благо то место, где он выпал, она помнила и сейчас очень хорошо. Отпечаталось оно в памяти, разогретое пережитыми яростью и ужасом — не ошибёшься.

Какой уж день ехали они с Леденом в сторону Лосича. Давно уж миновали границу Остёрских земель, и теперь можно было без опаски останавливаться в весях: проситься на ночлег местным или занимать гостинные избы, если такие находились. Многие узнавали Елицу и помогали ей с особым рвением, жалились на то, что судьба ко всему люду Велеборскому нынче снова неблагосклонна. Стоят зуличание под стенами города. И чего ждут — непонятно. А потому, хоть и осторожно, а высказывали люди надежду, что княжна сумеет с Грозданом договориться, ведь крови уже пролито немало. Не хотелось бы, чтобы вражда с остёрцами теперь обернулась враждой с зуличанами.

Но, к сожалению своему, пока Елица не могла ничем их успокоить. Хотела наперёд поговорить с воеводой Осмылём, если он жив ещё. Она пыталась верить, что жив. И Леден день ото дня пытался поддержать в ней эту веру. Хоть и было страшно от того что их могут снова разлучить, а всё равно Елица наслаждалась каждым мигом, что они были вместе. А уж после той близости, что нежданно случилась в Купальскую ночь, их связь как будто крепче стала. Иногда просто не хотелось размыкать рук — так и ехала бы постоянно бок к боку, храня свою ладонь в его, большой и надёжной. Да неудобно ведь.

Только ночью она могла позволить себе хотя бы на миг забыть обо всём, что наполняло голову, и побыть с ним целиком, не оглядываясь ни на что. На лавке в гостинной избе или на ложе твёрдом, походном, если приходилось всё ж останавливаться между весями, не успев доехать до крыши к темноте. Вот и нынче остановились они в той веси, от которой недалёко уже оставалось до Лосича — на другой день и добраться можно, коли поторопиться. Побыли они в гостях у старосты Вавилы, весьма опечаленного недобрыми делами в княжестве. Косляки то и дело шныряли теперь по этим землям, как у себя дома. Благо не топтали полей, а что-то из припасов удавалось скрыть в схронах за околицей. Потому принял он княжну и её спутника справно, оделив всем возможным гостеприимством. Предложил даже остаться на ночлег у него, на они вежливо отказались, не желая стеснять хозяев. Ведь стояла на окраине веси хорошая, хоть небольшая гостинная изба — там и разместились.

Постелила Елица две лавки на сон — отдельные, как и всегда — подумывая, что нынче надо бы отдохнуть получше, ведь они последние два дня очень торопились поскорее добраться в это селение. Завтра снова весь день в дороге с короткими остановками — а там и острог крепкий, о котором сказал староста, что стоит он так же недвижимо. И косляки да зуличане, которых сюда ещё заносило, старались обходить его стороной. Радостью в душе теперь разливалась мысль, что воевода цел остался после всех стычек со степняками и последней — с отрядами Гродана, которые тот выслал на Лосич, чтобы потрепать их и на время ослабить.

Елица даже улыбалась чему-то, перебирая и аккуратно укладывая в своей суме вещи, переворошенные за день.

— Хорошо, что ты хоть немного успокоилась, — Леден встал перед ней, вытирая руки тряпицей, только что вернувшись после умывания. — Осмыль — крепкий мужик и толковый воевода. Он нам обязательно поможет и поддержит тебя.

— Было бы у него войско, а то ведь и без того побили их хорошо последние седмицы, — Елица подняла взгляд на княжича. — Но что он попытается всеми силами помочь, в том я не сомневаюсь.

Леден прищурился слегка, будто увидел что-то на её лице.

— Да ты никак влюблена в него была когда… — усмехнулся. — Никогда не слышал, чтобы тепло так о других воеводах говорила.

— А я никогда не слышала, чтобы ты ревновать умел.

Елица встала, подняла было суму с колен, да княжич перехватил и в сторону, на скамью у стола, отставил, будто тяжесть неслыханная.

— Так влюблена была? Или нет? Скажи, — он подошёл близко-близко, провёл ладонями по талии.

И в голосе — ни тени подозрительности или злости невольной — ласка одна и любопытство мягкое.

— Как было мне зим двенадцать… Может, и была, — Елица шагнула ему навстречу, окунаясь в прохладу его рук — приятную, будоражащую. — Да тебе что с того сейчас? Твоя вся…

— Просто порадоваться вдругорядь, что моя, — княжич улыбнулся хмельно и губами к губам её прижался.

И полетела одежда, сдёрнутая в пылу, ворохом на пол: понёва, рубаха его и её, порты. Скрипнула лавка, не привыкшая к тяжести двух тел, как опустились они вместе на неё, крепко стискивая друг друга в объятиях. Елица вдавилась сильней саднящей в ожидании ласки грудью в его, твёрдую, что плиты каменные. Потёрлась, будоража соприкосновением с кожей его вершинки сосков. Всхлипнула тихо, как скользнул он легонько пальцами между ног, проверяя, готова ли. Подалась бёдрами, позволяя проникнуть, давая почувствовать, что изнывает вся. Но он не торопился, словно хотел, чтобы раскалилась совсем, вспыхнула в его руках, как береста.

Елица обхватила его лодыжками, чувствуя, как наконец входит он, не быстрым рывком, а осторожно, словно даже самую малую боль причинить боится. Каждый раз. И как тело принимает его, отзываясь лёгкой дрожью наслаждения.

Шершавые ладони скользили по груди, тёплое дыхание — по ложбинке, по влажной от испарины коже. И язык за ним — медленно, протяжно. Глухо и томно сотрясали тело толчки, размеренные, глубокие — навстречу друг другу. Словно лавой застывало сплетение тел — крепкое, как звенья кольчуги. Гладкая влажная кожа Ледена стелилась под ладонями — Елица провела по ней губами, ощущая горьковатую соль её. Буря упругих мышц перетекала угрожающе мягко и в то же время ласково, подчиняясь её рукам. Шея, плечи, спина — широкая, гибкая. Пройтись вдоль неё пальцами, ощущая позвонки — до помрачения в голове, до стона. Рывок к нему бёдрами — другой, третий — принять его ещё полнее, до самого конца.

— С ума меня сводишь, Еля, — рваный шёпот над ухом.

Леден склонился, рот его завладел твердым соском. Прихватил зубами — Елица вскрикнула тихо и застонала тут же, как очередная ласка губ сгладила сладкую боль. Ладони княжича сжали скользкие от испарины бёдра. Движения стали резче, быстрее — и вдруг потонули в горячем мареве блаженства, что хлынуло по телу, будто светила лучи сквозь густую листву.

Елица, быстро дыша в плечо Ледена, вцепилась в него, чтобы не потеряться в этом шквале из бешеного биения сердца, мучительно сладкого содрогания во всём теле, собственного стона, что звучал в ушах, словно чужой. Она не может так кричать — наученная сдержанности и терпению княжна и волхва — не может. Но она вскрикивала хрипло, сдавленно, едва сдерживаясь, чтобы наделать ещё больше шума. Мало ли кто мимо проходить будет.

И вдруг к её голосу примешался голос Ледена — тихим отрывистым рыком. Он сгрёб её в охапку, обхватил плечи, вбиваясь исступленно, быстро, собирая губами с губ обрывки дыхания. И только бурно излившись, замер, упёрся ладонями в лавку, опустив голову. Спина его ходила ходуном, по груди текла прозрачная капля пота — и Елица из последних сил приподнялась — слизнуть её. А после откинулась на постель.

Так и замерла, разглядывая его, намеренно не касаясь больше, ожидая, как поднимет на неё взор. Леден посмотрел исподлобья — и по губам его пробежала шалая улыбка.

Они уснули скоро, едва отдышавшись, прижавшись друг к другу влажными, разгорячёнными телами. И Елицу в этот миг ничто не беспокоило, хоть и остался Леден рядом с ней — ближе не придумаешь. Первый раз остался за всё время пути.

Да только под утро почувствовала она, что стал княжич как будто ледяным вовсе. И снова всё тело объяло ощущение, что силы хлынули прочь, оставляя после себя только пустошь снежную. Сдавила каменная рука Ледена поперёк талии так сильно — что и вздохнуть нельзя. Елица вцепилась в его широкое предплечье пальцами, пытаясь отодрать от себя, да не могла и на вершок сдвинуть. Он застонал страшно, утробно, весь покрываясь холодным потом, вжимаясь в неё грудью и бёдрами, давя, словно жерновами мельничными.

— Леден! — вскрикнула Елица, запрокидывая голову, жмурясь от боли страшной, что вспыхивала между рёбер.

Толкнулась сильно ногами от стены — и вместе они рухнули на пол, прямо в кучу одежды, оставшейся там с вечера. И перед глазами вовсе всё погасло, словно мир умер, съёжился куском обугленной бересты. Но Леден объятия свои губительные разомкнул — и Елица перекатилась на бок, дыша тяжко, прижимая ладонь к животу, в котором плясал ещё тугой комок боли.

Княжич проснулся, кажется, да не скинул ещё безумия, что всегда владело им после снов его неведомых, после встреч с Мораной в них. Он заворчал тихо, обхватил голову руками, подтягивая к груди колени. Елица смотрела на него, пытаясь отползти чуть в сторону, не видя ещё в выражении широко распахнутых серо-голубых глаз его прежнего. Только один ужас стылый и близость смерти стояла в них, не пуская ничего больше. Угрожая всем, кто рядом окажется.

Она и хотела бежать. Она уже почти поднялась, упираясь ладонью в пол, но что-то остановило её, несмотря на страх, на желание отгородиться.

— Леден, — она подползла к нему, корчившемуся на полу от борьбы с самим собой и той, чья воля безграничная может раздавить его, если она вдруг того пожелает. — Любый мой, посмотри на меня.

Елица взяла его запястья и развела стискивающие виски руки в стороны. Он снова попытался закрыться, а от соприкосновения с кожей его потоками рваными полилась жива из тела. Княжич вырывался как будто желая оградить от себя же, а она не могла заставить себя отпрянуть тоже. Пусть берёт силы, пусть — лишь бы скорее в себя пришёл. И колотился в груди словно молот чугунный — и рёбра от него трещали, хрупкие, как изо льда сделанные. Сердце замирало то и дело — и тогда темнело в глазах.

— Леден, — Елица обхватила его лицо руками и поймала губы холодные своими.

Задохнулась, вскрикнула сдавленно, будто по нутру когти острые прошлись. Но княжич, кажется, биться перестал. Расслабились скрученные невероятным усилием мышцы, успокоилось дыхание, а кожа потеплела. Леден замер на миг, гладя Елицу по спине, а после вдруг оттолкнул и отвернулся. А она рухнула на пол, только и находя силы на то, чтобы ещё дышать.

— Еля, что ты наделала, — пророкотал он.

Ударил кулаком по полу со всей силы. Встал, пошатывась, и, стянув с лавки покрывало, укутал Елицу. Поднял на руки и уложил на смятую постель, стараясь никак не касаться открытой кожи.

— Зато тебе полегчало, — она слабо улыбнулась, рассматривая его серьёзное лицо, склонённое над ней.

Скользнула взглядом по плечам, по ключицам и впадинке между ними — ей только и оставалось сейчас, что просто смотреть на него, любоваться им и в этом находить новые силы.

— Мне не полегчало. Совсем не полегчало от того, что стало с тобой, — он подхватил с пола порты и натянул их резким движением. — Похоже, нам не стоит пока больше…

Он болезненно скривился. Да и сама она теперь представить не могла, как будет без близости с ним, если он вдруг снова решит оторвать её от себя. Уже познав друг друга, ощутив всю сладость этих мгновений — и снова за стеной друг от друга прятаться. Вместе и врозь — как всегда.

— Я отдохну немного, и всё пройдёт, — Елица прикрыла глаза и с трудом перевернулась на бок, подкладывая ладонь под щёку.

Леден вздохнул и, подхватив ведро, вышел прочь. Скоро вернулся — с полным. Захлопотал у печи, готовя какую-никакую утренню. И как будто старался даже не смотреть на Елицу лишний раз, явственно перекатывая в голове тяжёлые мысли. Дали они себе отдохновение, позабыли об опасности в дни временной тишины и спокойствия: ведь снов таких у Ледена давно уж не случалось. А тут Морана напомнила о себе, не дав совсем уж разнежиться.

И теперь по телу гулял стылый сквозняк слабости, а внутри будто дыра зияла чёрная — до того глубокая. Елица наблюдала за Леденом, который нынче выполнял её дела, но ничуть не корила себя ни за невольную задержку, с которой теперь придётся им до Лосича отправляться, ни за то, что решилась всё же княжичу помочь, поделилась живой своей. Потому что кто она такая будет, если не станет этого делать?

Подумалось уже, что отступает слабость и скоро силы потраченные, выпитые Леденом, начнут возвращаться. Елица за даже сесть попыталась, прикрывая обнажённую грудь, как увидела на светлом одеяле пятна алые, густые — не слишком много — но и это напугало её до комка в горле, до горячего дыхания и пелены мутной перед глазами. Ведь лунная кровь должна быть ещё не так и скоро. Она всхлипнула тихо, прижимая ладонь к губам.

Княжич насторожился тут же, подошёл спешным шагом. Страшно побелело его лицо, как он увидел кровь на простыне и на оголившихся коленях Елицы.

— Я к большухе схожу, — выдавил он. — Никуда не двигайся с этого места.

Елица только успела рубаху натянуть, как прибежала Чтава сама — напуганная жутко: видно, Леден рассказал ей, что княжна совсем кровью исходит. Пришла с ней и другая женщина — с сумой большой — окутала сразу запахом пряным трав. Знахарка. Княжича выгнали, конечно. Большуха сняла с печи уже подгорающую кашу, которую тот так и оставил на огне. Елица послушно и без единого слова дала осмотреть себя. Знахарка поцокала языком, а как взглянула на неё — улыбнулась.

— Что напугалась так? — прошамкала, щерясь уже прореженными временем зубами. — Бывает такое. Пришла лунная кровь раньше, чем надо. Встряхнуло, может, тебя что. Или устала в дороге сильно. Всё пройдёт. Только в седло тебе лучше не садиться.

Оставила она травок, кровь запирающих, и унимающих тянущую боль внизу живота — да и ушла с заметно повеселевшей большухой. А на душе всё равно словно тяжесть осела. Елица мысленно прикинула, сколько дней прошло с первой близости их с Леденом — не так и много, конечно — а всё равно такая тревога в душе разрослась, что хоть плачь.

Пришлось ещё день почти целый на лавке проваляться. Леден вставать запретил под угрозой того, что розгу сделает и отстегает по мягкому месту, если она себя хотя бы нынче не побережёт. А Дажьбожье око заливало двор теплом и светом щедрым — только в путь и трогаться, пока вёдро. А то ведь мало ли как дальше может повернуться. Нынче дело к Перунову дню идёт. Грозы частые теперь — бывает, и дня не проходит, чтобы не обрушился на землю ливень густой, оставляющий за собой размытые дороги и лужи — коням выше бабков. Но Сварогов чертог молчал, ясный, безмятежный, и только это Елицу успокаивало.

На другой день она уже проснулась совсем пришедшая в себя. Подготовилась в путь справно: тело и не чувствовало ничего дурного после добрых трав, что знахарка ей подарила. Бывает такое, что знахарки готовят сборы, да проку от них мало: то ли неумелые они такие, то ли не вкладывают в них силы те, что надобно. А бывают такие кудесницы — у них и подорожник открытую рану запрёт, и зверобой обычный и правда от сотни болезней поможет. Такой, видно, и оказалась здешняя травница.

Леден телегу одолжил у старосты, чтобы Елицу туда усадить, и она хотела бы отказаться, да куда уж ей верхом ехать. Придётся день потерпеть в немочи.

Как собрались да погрузились, привязали лошадей к телеге и скоро за околицу выехали. Княжич молчал всё. И утром ни разу Елицы не коснулся, хоть и опасность миновала уже. Всё взгляд теперь прятал, и одной, даже лёгкой улыбки не пробежало по его губам. Елица терпела до первой остановки: подкрепиться, размять ноги да дальше ехать. Но до того терзал её отстранённый вид любимого, что подкатывали к горлу слёзы то и дело. Что же это? Решили ведь всё — а теперь снова чураться её будет?

Как отобедали и собрались уже дальше отправляться, она поймала княжича за грудки, зажав между своим телом и боком коня.

— Не смей, слышишь? — процедила, приближая к нему лицо. — Не смей снова меня отталкивать!

И до того она, верно, смешно сейчас выглядела: привставшая на цыпочки, чтобы хоть как-то повыше стать, чтобы в глаза его смотреть равно — что княжич наконец улыбнулся, качая головой.

— Нам просто осторожнее надо быть. Забылись мы, Еля. Хоть и сладкая это топь, но опасная, — он поймал её запястья и мягко отвёл от своей груди.

А после вдруг склонился и губами её завладел так жадно и горячо вторгся языком в рот, что даже в голове поплыло что-то. И немедленно ещё захотелось. Но они одновременно шагнули прочь друг от друга, понимая, что, коли затянется поцелуй, так и не уйдут отсюда ещё долго.

К вечеру, как и собирались, выехали к Лосичу — со стороны, противоположной Звянице. Елица и хотела завернуть в весь, проведать, может, жива всё ж Сновида — да глубинами души самыми сокрытыми, понимала, что проверять там нечего. Не зря она встретила волхву в том видении. Не зря не услышала та её. Осмыль всё расскажет, как завершилась жизнь Сновиды и когда. А с Веселиной, коль получится, и позже свидеться можно.

Оказались ворота острога закрытыми наглухо, пусть и час стоял ещё непоздний. Почти никого из людей не было под стенами, хоть раньше шла постоянно живая торговля, собирались люди неподалёку, чтобы вестями свежими обменяться да спросить, как у кого жизнь течёт. А теперь словно вымерло всё. Даже озноб колючий по спине пробежался.

Проехали они с Леденом через мост к створкам самым — и тогда уж увидели движение в тени заборол: стражники собирались смотреть, кто пожаловал.

— Кто будете? — гаркнул один. — Чего на ночь глядя носит вас?

— Так то ж княжна Елица, кажись, — ответил ему приглушённо другой голос.

— Да это я, княжна Елица Бориловна, — пришлось подтвердить громко, чтобы все уж услышали. — Я к воеводе Осмылю приехала. Говорить надо о многом. Со мной княжич остёрский — Леден Светоярыч.

Больше никто ничего выспрашивать не стал. Открылись ворота, впуская в шумное нутро острога. Несмотря на внешнее затишье, тут жизнь бурлила, как в самые людные дни. И воинов было до того много, что только диву даваться оставалось. Леден одобрительно посматривал по сторонам, а кмети, что кругом сновали, поглядывали на него с любопытством даже чаще, чем на Елицу.

Вышел спешно на крыльцо Осмыль, осунувшийся будто, словно хворал не так давно. Или заботы лютые, что свалились на него, как прибыли в княжество зуличане вместе с косляками, так его измотали?

Он спустился во двор быстрым шагом и тут же Елицу в объятия большие сгрёб. Леден хмыкнул тихо, но вмешиваться не стал.

— Здрава будь, Елица, — воевода отстранился, шаря взглядом по её лицу. — И ты, княжич, тоже.

Тот кивнул ему и пожал крепко запястье поданной руки.

— Поздорову, Осмыль.

— Случилось что? Ты словно с лица спал, — всё же спросила Елица, маясь нехорошими догадками.

Но воевода только рукой махнул, слегка поморщившись.

— Ранило тут меня малеха. В последней стычке с косляками. Да уже поправился я. Не тревожься.

Проводили их отроки в терем прохладный, помогли устроиться. А там и вечерю собрали для них с Осмылём и самыми ближними к нему гриднями. И каково ж удивление оказалось Елицы, как увидела она среди них Денко. Не поверила сначала глазам своим, поморгала даже часто, как вошёл он в гридницу тесноватую против Велеборской. Но нет, это и правда он оказался.

— Ты на него не серчай, Елица, — начал разъяснять воевода, как увидел удивление на лице её. — Денко парень сильный и умелый. Давно уж в дружину ко мне напрашивался, да Благослав не сильно хотел его пускать. А тут уж не до упрямства. Каждый воин на счету.

Сын старосты сел рядом с Осмылём напротив Ледена — и тут же вперился в него тяжёлым взглядом. Показалось, смолчит вовсе, но он разомкнул губы и даже улыбнуться попытался, здороваясь. Хоть в голосе его ещё слышались остатки былой неприязни. Возмужал он за луны эти сильно, будто сразу на несколько лет. О том парне, который четыре зимы от Елицы не отставал, как начал мужчиной зваться, годным в женихи, ничего как будто и не напоминало.

— Думается, слыхал ты, Осмыль, что у вас под Велеборском деется, — после того, как все хоть немного поели, заговорил Леден.

— Как такое не услыхать, — хмыкнул воевода. — Зуличане с косляками вперемешку и к нам наведались. Попрыгали, попрыгали на стены, поджечь пытались да и ушли. Правда, Звяницу потрепали сильно. Многих в полон свели, — он вздохнул и на Денко покосился.

— Веселину увели, — добавил тот. — И других девиц тоже, кто укрыться не успел. Мы нагнать пытались, отбить хотели, да их много дюже было, чтобы нападать.

Елица опустила голову, кусая губу — чтобы не расплакаться тут же. Настолько остро ударила её весть, что Веселина сейчас неведомо где — то ли в косляцких рабынях теперь ходит, то ли повезли её дальше: как узнать? Леден руку протянул под столом и положил на колено ей, стиснул крепко, утешая, хоть подругу её и помнить-то не помнил, наверное.

— Мы войско собираем, — после короткого молчания продолжил Осмыль. — Как раз под Звяницей. Уже лагерь стоит. С другой стороны из-под Логоста прийти должны. Там Чтимир заправляет. Через седмицу выходить думаем. Доброга приказал. Зуличане покамест встали под Велеборском. Бесчинствуют помалу, да в сам город не суются. Тебя вот, Елица, требовали выдать, чтобы говорить. Да где ж мы тебя взяли бы… Да и не надо говорить с ним. После всего…

Воевода покривил губами, сжимая кулак на столе.

— А войско ваше достаточно, чтобы с зуличанами бороться? — Леден чуть вперёд наклонился, внимательно ожидая ответа Осмыля.

— Может, и не слишком, — огрызнулся тот. — И времени нет особо, чтобы собирать вои по весям. Да потреплем их всё равно хорошо. Может, и косляки сбегут. Их обычно ненадолго хватает.

Княжич вздохнул протяжно, о чём-то размышляя.

— Я поеду в Велеборск всё равно, — вступила в разговор Елица. Мужи вскинули головы, уставились на неё яростно и непонимающе. — Буду с Грозданом говорить, раз он хочет того. И время потяну, чтобы войско с силами собралось. Хоть несколько дней лишних.

И нехорошо заворочалось в груди от воспоминаний всех, что с ним связаны были, а делать нечего. Если она встречей с зуличанином сможет битву от ворот Велеборска отвесть или хотя бы задержать, то она должна попытаться. Выслушать его, узнать, чего хочет он — а там уж решать.

— Думаешь, подпущу я теперь его к тебе близко? — почти прорычал Леден, едва давя гнев. — Да он и взглядом тебя касаться больше не достоин, мразь этакая.

— Я за Велеборск в ответе теперь, — Елица накрыла его ладонь, ещё лежащую на колене, своей. — И не могу прятаться в тот миг, как люди страдают и как гибнуть будут, если битва всё ж случится.

— Подожди, княжна, — попытался увещевать её Осмыль. — Поедешь вместе с войском. Под нашей защитой, с опорой всем словам, которые ты пожелаешь Гроздану сказать.

— Я не буду ждать ещё седмицу! И без того долго меня не было — до такого дошло. Вы собирайтесь. Сколько можете воев собрать — делайте. А мне пора ехать дальше.

— Можно подумать, коль сидела бы ты в Велеборске, Гроздан не пришёл бы, — Леден склонился к ней ближе — и глаза захотелось прикрыть от силы его негодования, что впивалась сейчас в сердце. — Ему воля твоя — не воля. Смех один. Как и воля Богов, которые меч Чаяна на него направили в поединке. Сам Даждьбог луч ярый ему в глаза бросил — и всё нипочём.

Уж как разозлился княжич: никогда таким Елица его не видела. Даже Осмыль притих совсем, а Денко и вовсе вперился в него неподвижно с осторожным ожиданием того, что дальше будет. А Леден ярился всё, и казалось сейчас, что в охапку Елицу сгребёт и утащит куда в хоромину да запрёт там. Она поднялась, сбрасывая его руку. Мужи выпрямили спины, растерянно переглядываясь.

— Я решила, что в Велеборск завтра же поеду, — проговорила громко, так, что даже за соседним столом гридни в её сторону повернулись. — И с Зуличанским княжичем встречусь. Коль хочешь со мной отправиться, Леден, то изволь. А коль к войску Осмыля хочешь присоединиться, так право твоё. Только попросить хочу, воевода. Мне люди нужны — сопроводить. Дело ещё одно есть по дороге.

Лицо княжича посерело, губы дёрнулись, а взгляд застыл позабытым уже, казалось, льдом.

— Я с тобой поеду, княжна, — отозвался Денко. — Хоть один, без подмоги, но поеду.

— Языком не чеши, — фыркнул Осмыль. — Дам я тебе, Елица, воинов. Сколько скажешь, столько и дам. Лишь бы в здравии добралась, раз сама того пожелала. А мы всё ж выдвинемся, как и собирались. Будет тебе ещё подмога — ты знай. Я всех старост перетряхну.

Она кивнула, улыбнувшись воеводе, перешагнула через скамью и пошла прочь из гридницы. Всё обернуться хотела — посмотреть, что Леден делать будет, но удержалась от порыва малодушного. На кого бы она сейчас ни опиралась, а по-прежнему она княжна. Править ей в Велеборске или нет, а она — старшая из детей Борилы, кто в живых остался ещё. И слабости она себе позволить не может, чтобы от Гроздана теперь бегать.

Только спустилась Елица с невысокого крыльца гридницы, как услышала за спиной шаги тяжёлые, торопливые. Хлопнула дверь — и через миг объяли плечи ладони широкие, от одного касания которых в груди так всё и затрепыхалось.

— Прости, что накричал, Еля, — проговорил княжич, касаясь виска её губами. — Но не разумнее было бы всё ж выждать несколько дней?

— Седмицу, Леден, — поправила она и попыталась из рук его выскользнуть. — А может, и больше. За седмицу эту сколько ещё люд настрадается. Ваше войско шло, их трепало. А теперь ещё и зуличане. Ещё пуще. Вы хоть в полон не угоняли и с косляками не якшались. А я смогу хотя бы бесчинства остановить!

Леден только пальцы сжал крепче и к себе её лицом развернул. Покосился на двоих гридней, что мимо прошли, навострив уши, и вздохнул коротко.

— Раз хочешь ехать, поедем вперёд войска. Но только, как бы Гроздан ни просил, одну я тебя на встречу с ним не пущу. А то станется с него…

Елица усмехнулась, разглядывая княжича. Уже отхлынул стылый гнев из его глаз — и разлилось тепло в них родное, пленительное. Вскипел — бывает. Так это всё от тревоги за неё.

— Тогда завтра назад отправляемся. Коль не шутишь, — она качнулась вперёд и мимолётно коснулась его губ своими.

И как ни старалась, чтобы не заметил никто из гридней, что то и дело мимо проходили, а всё равно кто-то хмыкнул тихо неподалёку. Елица, вовсе вида не подавая, повернулась и пошла к терему, оставив княжича и дальше дела ратные с мужами решать — поговорить им явно ещё есть о чём.

Распорядился в тот же день Осмыль, кому с Елицей и Леденом в путь к Велеборску отправляться. С почти спокойной душой она улеглась нынче спать в хоромине справной, на лавке, застеленной и правда как для княжны — челядинки здешние оказались заботливы. Хоть и болтали, конечно, разное. Что Елица с княжичем остёрским вовсе без другого сопровождения приехала, как и не подобает ей вовсе. И что живёт с ним, как с мужем своим. Да что теперь слухов опасаться, раз такое вокруг деется?

Спала она хорошо поначалу, да средь ночь скрутило её нехорошей болью внизу живота. Никогда не было у неё в дни женские, чтобы так худо становилось — не вздохнуть. Она согнулась на лавке, глядя сквозь мрак на суму свою, где травки нужные лежали, да и подняться не могла. Но вскоре ослаб тугой комок боли — и осталось только слёзы с глаз утереть и вздохнуть наконец свободно.

Утро выдалось хмаристым — после грозы, что прогромыхала над Лосичем аккурат перед рассветом. Стояла сырость в воздухе туманная, глухая; все звуки тихие плыли в ней над землёй неспешно, словно барахтались, как мухи в кружке с водой. Кмети, которых назначил Осмыль в охранители к Елице, сбирались спешно под присмотром Ледена, поглядывая на него с опаской и недоверием. Видно, до сих пор не могли они привыкнуть к мысли, что остёрцы уж вовсе не враги им: так вот скоро всё поменялось после смерти Борилы.

Елица спустилась во двор, пока не закончили они сборы, чтобы никого не задерживать, попрощалась с Осмылём: хорошо, что удалось хоть коротко с ним свидеться и узнать, что в здравии он и в духе решительном. Погрузили последние вещи в телегу небольшую: теперь уж почти десятку людей да целую седмицу в пути не обойтись малым. Тут и укрытия нужны на ночь, и снеди достаточно.

Скоро выехали, как не рассвело ещё полностью, и направились мимо Звяницы в сторону Велеборска — дорогой хорошо знакомой. И кажется, всё так же было веси, да и поменялось многое. То, что не глазами увидеть, а лишь почувствовать можно. Опустела она, хоть и была безлюдной ещё по раннему часу. И в каждом дворе здесь поселилась ощутимая скорбь.

Опасалась Елица, что случаться будут в пути стычки какие между Денко и Леденом. Но сын старосты на рожон не лез, а княжич его будто бы вовсе не замечал. Да только, думается, сдерживали Денко лишь напутствия воеводы, которые тот втолковывал ему перед самым отъездом. Но хотелось верить, что и понял он своим разумением что-то. Что не ему тягаться с княжичем.

Прошло несколько дней пути, как начала Елица узнавать те места, где случилось нападение зуличан. И холмы приметные выросли сначала вдалеке, а после взобралась на их плечи дорога, запетляла немного — и спустилась к руслу реки. Елица невольно заторопилась, подогнала лошадь свою и пустила её дальше по тропе тенистой, средь зарослей ивовых, через которые тогда неслась, убегая от Камяна. Леден за ней поспешил, а остальные чуть подотстали. Ехать пришлось недолго. Словно сызнова Елица увидела, как на этом самом месте спешилась в мешанину размытую и бросилась прочь средь деревьев, взбираясь на пологий пригорок. Прошла она тем же путём спокойно, но остановилась, озираясь. Совсем точно нельзя было сказать, где нож выронила. Пока стояла она в раздумьи, нагнали их с Леденом и другие мужи, собрались кругом, ожидая, что дальше делать придётся.

— Надо всё здесь прошарить, — велел княжич. — Всюду, куда княжна укажет, землю осмотреть, все кусты раздвинуть и траву прочесать. Но нож приметный, с украшенной самоцветами рукоятью отыскать надо.

Кмети только плечами пожали и без возражений больших принялись за поиски. Елица и сама кругом ходила, пытаясь припомнить, где же точно её Камян настиг. Показалось, даже нашла то место, прошарила внимательно всё вкруг него — но не нашла клинка. Присела в траву, почувствовав вдруг, что страшно устала — и натолкнулась на взгляд Ледена, который неподалёку от неё осматривался. Мужи бродили тут и там, переговариваясь и перекликаясь, будто в лес по грибы вышли. Но сколько бы они нож отцовский ни искали, ничего найти не смогли. Подошёл Денко, весь в обрывках травинок, отряхнул руки от пыльцы и паутины.

— Ты уверена, что здесь его потеряла? — спросил с явным раздражением в голосе.

Елица огляделась — и кивнула только.

— Уверена. Такое не забудешь.

Вон и камень приметный, торчащий из земли, в сторону которого она бежала, думая укрыться за ним. И две берёзы, сросшиеся у основания. Нет. Это то место, отпечатавшееся чертами теми, которые, кажется, забыться должны в пылу побега от преследователя, но засели в памяти занозами.

Ещё долго бродили мужчины кругом. Пока смеркаться не начало. И только тогда Елица поняла окончательно: ничего они здесь не найдут.

— Дальше надо ехать. До веси успеем добраться на ночлег, — громко проговорил Леден и махнул остальным, чтобы собирались все.

Кмети завздыхали облегчённо и двинулись в сторону тропы, где дожидались их лошади, уже вдоволь отдохнувшие. Елица проводила их взглядом, ещё пытаясь убедить себя, что непременно должна почувствовать тот нож, что он найдётся в самый последний миг. Но и понимала она, что этого уже не случится.

— У Камяна он, видно, — сказала тихо, как подошёл к ней Леден. — Видно, заприметил его и себе забрал.

Княжич обнял её за плечо, сжал легонько — и неведомое напряжение, что нитью в груди натягивалось, отпустило вдруг.

— Этот проныра, верно, не мог такой нож не заметить и упустить. Теперь мы только в этом убедились. Значит, с него спросим. Давно уж он на встречу со мной напрашивается.

Елица подняла голову и взглянула в его решительное и усталое лицо. Видно, чему быть суждено, того миновать не удастся, как ни пытайся.