ГЛАВА 19

Сколько дорогами разными ни петляй, а всё равно пришлось выехать к большаку, что вёл прямиком на Велеборск. Там, в одной из весей — Борогосте — должны были встретиться с ближниками Ледена и Брашко. А может, и со Знаславом, если тот успеет вернуться из Логоста после разговора с Чтибором о том, какая участь постигла дочь его, которую он, верно, уж и за живую считать перестал.

Не слишком-то легко было на душе после поисков ножа обрядного, что не увенчались успехом. Одно оставалось: с Камяна его спросить — да как забрать только — неизвестно.

— Сам я с ним говорить буду, — решил Леден сразу, как понятно стало, что нож не отыщется на том месте, где потерян был. — Уж к нему я тебя точно не допущу и близко. Одним воздухом с ним уже замараться можно.

И глаза его пыхнули льдом голубым при воспоминании о том, что сотворил ватажник Гроздана с Вышемилой.

— А коль отдавать не захочет? — усомнился Денко, который рядом с ним ехал, прислушиваясь ко всему, о чём княжич говорил с Елицей — если ему дозволяли. — Нож, наверное, красивый был, дорогой, раз он на него позарился. Вдруг продал куда или подарил кому?

— Не подарил, — Елица поморщилась от того, как кислым мазнуло по языку от одного упоминания Камяна. От мысли одной о нём. — Такие, как он, любят себе на память оставлять что-то от тех, кого мучили.

Леден покосился на неё с подозрением, но она взглядом одним попыталась его уверить, что совсем уж худого ватажник с ней сотворить не посмел. Только синяк, им оставленный, сходил с лица больно долго. Княжич, кажется, понял всё, снова успокоился — и больше они Камяна до самого Борогоста не вспоминали.

Добрались они до веси нужной по накатанному до каменной твёрдости большаку и вовсе быстро. Большим погостом, последним крупным на пути к Велеборску был Борогост. Много здесь всегда сновало люда перехожего и торгового — на пути из столицы и в неё. Здесь даже были не только избы гостинные на случай приезда князя и дружины его, но и настоящий постоялый двор, хоть и не такой большой, как в городе. Но нынче и здесь было тихо. Может, даже тише, чем в тех весях, что лежали далече от Велеборска: туда не слишком охотно совались зуличане. А тут, видно, похозяйничали вдоволь.

И пострадал зажиточный Борогост от их набегов сильнее: много погорело изб. И оттого взгляды борогостчан были нынче настороженными и даже неприветливыми к незнакомым путникам. Только немногие, кажется, узнавали Елицу — и тут же начинали шептаться, а то и откровенно громко переговариваться: кто с радостью скрытой, а кто и с обидой. Явилась, мол — ждали давно. Да она старалась на слова эти недобрые внимание своё не распылять. Направились они прямиком к дому старосты здешнего: поздороваться, спросить разрешения подобающего в гостинных избах остановиться. Да Елица и глазам своим не поверила, как увидела, что остались от избы Копыля, которого она с детства самого знала, только брёвна одни обгоревшие.

— На дом Копыля первым напали, — буркнула громко баба со двора соседнего, что наблюдала за пришлыми как только появились они вдалеке. — Его убили, дочерей в полон свели. Теперь мы без старосты покамест.

— Мы в избах гостинных у вас остановиться думаем, — вместо Елицы, которая не сразу пришла в себя от страшных вестей, заговорил Леден.

— Остановитесь, — милостиво разрешила женщина, как будто было у неё на то право. — Если место вам там сыщется. Приехали тут одни недавно, а после ещё. Княжич, что ли какой. Говорят, из Остёрска. И…

Не стали они выслушивать говорливую бабу. Леден сразу коня развернул и едва не галопом помчался через весь на окраину — к гостинным избам. Елица едва за ним поспела в окружении лосичанских кметей, которые даже на ходу успевали недоуменно переговариваться и гадать, как такое вообще приключиться могло. Да дело нехитрое. Всё ж не стерпел побега Чаян — сам лично вослед за умыкнутой невестой отправился. Теперь, что будет — неведомо. И хотелось заставить Ледена остановиться, подумать хорошенько, прежде чем пред очи брата являться, а знала Елица, что никакими силами того не сумеет сделать. Они промчались по узкой улице, распугивая редкий люд, что попадался навстречу или выходил во двор, чтобы глянуть, кого принесло. Оставалась за ними только полоса туманная пыли, что светилась бронзой в косых лучах вечерней зари. Все приостановились лишь у самой околицы, как завидели избы, в которых случалось и раньше останавливаться в дороге.

Вокруг них было теперь людно — и правда ведь, всем места может и не хватить: с Елицей тоже немало мужчин прибыло. Да и ладно бы, беда небольшая, да волновало вовсе не это. Ведь чем ближе подъезжали к постою, тем яснее узнавались среди воинов, что были сейчас во дворе, ближники Чаяна. Уж их Елица запомнила неплохо за всё время знакомства со старшим княжичем и жизни его в Велеборске.

Те тоже заметили, что пожаловали к ним другие путники — а вперёд всех — Ледена, который скрываться и присматриваться издалека ничуть не думал. Да только, кажется, собой всё норовил Елицу прикрыть, которая чуть позади него держалась. Подобрались кмети, запереглядывались, тихо переговариваясь меж собой. Метнулся кто-то в избу самую большую — и не успели ещё на двор заехать, как вышел из сеней сам Чаян.

Знакомый до ёканья в сердце — и другой едва уловимо. Как ни мало было разницы в возрасте княжичей: погодки ведь — а сейчас явственно виделось, что Чаян — старший. Показалось даже на миг, что вовсе не он это, а Светояр, приехавший наконец своё забрать — хоть Елица князя и не видела никогда раньше. Он встал, переступив порог и, вскинув подбородок, оглядел отряд, что следовал за Леденом, после брата, который спешился уже — а уж самой последней — Елицу. И что-то на его лице дрогнуло, отразилось проблеском острой боли, словно ударили его в бок клинком. Слетела на миг вся суровость с его лица, и губы побелели.

Леден сразу ухватил Елицу за руку, не давая сотворить что-то сгоряча — а она ведь уже хотела выйти вперёд и с Чаяном заговорить первой. Из-за неё всё. Пусть и не всегда волей её злоключения случались с ними, но до многого она тоже доводила. Не пожелала внять голосу разума, который, может, вывел бы её на более спокойную и устойчивую тропку. Сердце послушала — и теперь шаталось твердь под ногами.

— Здрав будь, Чаян, — гаркнул Леден так ровно и бесстрастно, будто булыжник ему на голову уронил.

— И тебе не хворать, — ответил тот, не делая больше ни одного шага навстречу, дожидаясь, как младший сам подойдёт.

Лосичанские кмети встали позади, слегка изогнутой дугой охватывая Елицу и Ледена, зорко наблюдая, как бы не начало вдруг смыкаться кольцо Чаяновых людей. Но те с мест своих и не двинулись, но напряжение ощущалось в позе каждого. Ко всему прочему добежал от соседней избы Брашко, сам всклокоченный и напуганный такой, будто его посреди ночи в темноте кто за ногу ухватил. Но, повинуясь взмаху руки Ледена, отрок остановился, растолкав дружинников — а те даже оплеухи ему не отсыпали за дерзость. За ним протолкнулся и Зареслав — ещё, видно, только сам с дороги.

— За чем прибыл? — Леден крепче сжал руку Елицы. — Разве не понял уже, что не желает она с тобой быть и уж тем более женой твоей становиться? Снова будешь неволить? Обманывать себя в том, что сладится у вас жизнь, коли ты душить её станешь своей волей?

Чаян покачал головой, усмехнувшись горько, и снова в Елицу вперился. Так страшно стало от взгляда его тусклого, пустого. Как много раньше было жизни в нём, огня, который распалить мог любого, кто в него окунался. Или утопить в воле своей, заставляя поступать так, как нужно ему самому. Сколько женщин попало в силки его притягательности — а сейчас Елица видела, что сам он задохнулся в сетях, что опутали на сей раз его сердце.

— Не за тем я прибыл, чтобы тебя убивать и Елицу выдирать из твоих мёртвых рук, — сказал он бесцветно. — Хоть, как из Остёрска выезжал, была у меня такая мысль. Только она и вела вперёд. Ты не ярись и не пытайся щитом встать между мной и княжной. Не нужно это. Её я не обижу. Но и поговорить хочу с ней. С глазу на глаз.

Леден повернулся к Елице, молча испрашивая ответа, пожелает ли она согласием ответить на просьбу Чаяна. Она не долго сомневалась, взглянула на него и кивнула легонько, пытаясь унять тревогу любимого: всё хорошо будет. Неведомо почему она верила Чаяну. Наверное, потому что он был с ней искренен всегда, что бы ни делал: угрожал ли, пытался ли соблазнить и признавался ли в собственных чувствах. Он всё всегда делал с открытой душой — и сейчас она не видела в нём ни капли лживости.

— Поговорим, конечно, Чаян, — она высвободила руку из пальцев Ледена, хоть тот отпускать её и не хотел.

Чаян отступил в сторону, пропуская в сени, а как только вошли они в хоромину — приказал кметям, что были внутри, выйти. Тихо стало вокруг. Явственно прислушивались все, кто был снаружи, к тому, что будет теперь в избе твориться. А больше всех — Леден. Его беспокойство Елица чувствовала кожей даже через дверь. И касание руки его на ладони ещё не остыло, придавая решимости.

— Сочувствую я тебе в той беде, что сейчас над Велеборском нависла, — неожиданно не о том заговорил Чаян. Он опустился за стол узкий и длинный — как раз на большую ватагу людей — и поднял взгляд на Елицу, которая остановилась чуть в стороне. — Хоть и знаю, что не только из-за неё ты сбежала из Остёрска, да всё ж понимаю, что и она тебя в спину толкала.

— Всё верно говоришь, — Елица всё же приблизилась и опустилась на лавку рядом с ним, всё разглядывая его красивое, да похолодевшее лицо. Словно он нарочно старался не пустить на него никаких отражений мыслей своих и чувств. — Я не могу остаться в стороне, когда Гроздан и войско его мают людей в княжестве. Когда Вышемилу в полоне держит. Я должна сделать всё, что…

— Под Гроздана ляжешь, коль он прикажет тебе в обмен на спокойствие этих земель? — жестоко оборвал её Чаян.

И Елица не нашлась сразу, что на это ответить. Не могла она сказать, что не всплывало мысли такой в голове — ведь от Зуличанского княжича можно было ожидать чего угодно. Но надежда, что всё ж этого не случится, пока оказывалась сильнее.

— Не лягу. Но говорить с ним стану. А коль не договоримся — значит, и воевать придётся.

Княжич хмыкнул тихо, чуть сощурившись — и показалось, что в глазах его мелькнул прежний огонёк — да и погас тут же.

— Я мог бы дать тебе войско. Они готовы сражаться за Сердце, чтобы вернуть его. Готовы голыми руками зуличан душить. И не важно, на своей земле или на Велеборской, — он смолк на миг. — Да только какой мне в том прок, коль ты от меня сбежала, как от прокажённого?

Елица опустила взгляд на его кисть, что лежала сейчас спокойно на столе рядом с её рукой — один вершок в сторону — и дотронется. Она ощущала какими-то тёмными глубинами души ту связь, что волей-неволей, а всё ж натянулась между ними за всё то время, что бок о бок они провели. И оттого сейчас тревожно было с ним рядом сидеть — очень близко. Будто тело её ещё не до конца забыло всё, что случилось между ними когда-то.

— Прок в том, Чаян, что ты князем будешь. И Сердце вернётся на земли твои по твоей воле. Но не моей неволей. Потому как однажды уже Лада наказала отца твоего за то, что он обидел жрицу её. Сейчас она может и вовсе осерчать. Коль встанешь ты у меня на пути, Сердце никогда не вернётся.

— Угрожаешь? — княжич улыбнулся слегка удивлённо.

— Что делать мне прикажешь, коль все вы меня в угол загнать пытаетесь? — она повела плечом. — Ты мог бы сделать меня своей женой. Но сердца моего, уж прости, не получил бы. Скорее, убил бы его.

Чаян покивал задумчиво, чему-то улыбаясь — не беспечно, как бывало раньше — а так, словно нашли слова Елицы созвучие с собственными его мыслями.

— Я говорил уже, что хотел брата убить, когда из ворот Остёрска выезжал? Но в дороге у меня было времени много, чтобы обо всём подумать. И охолонуть, — он сдвинул было руку чуть. Показалось, сейчас накроет ею кисть Елицы, да он пальцы в кулак сжал и поднялся. — Не того ждали от меня бояре. Да я и не мальчик уже, чтобы мной помыкать. Хоть это им почти удалось. Я вступлюсь за тебя, Елица. Коль скоро брат мой стал твоим выбором. Твоей судьбой. И раз уж он решил разделить жизнь твою, принять и поддержать. А поддержу его. Я должен тебя уберечь — другого мне, кажется, на судьбе не написано. Потому как возьмёт Гроздан Велеборск, а после и на нас двинется. А без Сердца нам против него не выстоять. Моё войско уже идёт лодьями к по Велечихе.

— И ничего взамен не попросишь? — всё же решила спросить Елица, ещё не веря до конца в то, что слышить от него.

— Только то, что тебе Богиня сделать завещала. Больше ничего.

Она встала и подошла к нему, ступая неспешно, приглядываясь всё, будто заново узнавала. Остановилась рядом и по плечу его ладонью провела — не знала больше, как благодарить.

— Спасибо. Я и без войска твоего вернула бы Сердце. Да не всё так просто — понимаешь ведь.

— Понимаю, — княжич кивнул и повернулся к ней.

Опустил взгляд на губы её и вдруг под локоть поймал. Елица дёрнулась прочь, высвободилась, да княжич обхватил её ладонью под затылком и в поцелуе прижался крепком. Отстранился на миг:

— Последний раз... Позволь…

И поцеловал снова, вдавливаясь в её губы отчаянно, до боли. Елица попыталась руку его содрать, да только хуже сделала. Отшатнулась, упёрлась бёдрами в край стола. Но всё ж замерла на миг, разомкнув веки: остановило её мучение болезненное, что разлилось по лицу Чаяна сейчас. Словно за соломинку он пытался ухватиться, когда болотная топь уже подступала к горлу его. Он врывался в рот её языком торопливо, грубо, чувствуя сопротивление, нежелание отвечать. Но он хотел хоть одно это мгновение украсть у брата. И Елица прикрыла веки снова, расслабляясь. Как в Лельник, когда только по просьбе его позволила себя целовать. Тем всё началось — пусть тем и закончится.

Чаян отпустил её, оставив на шее ощущение своих пальцев, а на губах — огонь своей страсти невыплеснутой. Отвернулся, сжимая зубы.

— Уходи, — бросил хрипло. — Решили всё.

И Елица прочь пошла сразу, услышав только уже в сенях, как громыхнула по полу опрокинутая скамья. Она едва не вывалилась во двор, почти налетела на Ледена, который прямо у двери стоял, явственно пытаясь расслышать, о чём она с Чаяном говорила. Тот схватил её за плечи, обвёл взглядом вопросительным лицо — и сощурился, сдавливая руки сильнее. По губам одним Елицы, припухшим, горячим, всё можно было понять. Он дёрнулся было — в избу войти, да она удержала.

— Всё хорошо, — зашептала. — Ничего он дурного не сделал. Он войско к Велеборску на лодьях ведёт. Небольшое, но нашим в подмогу хорошо будет.

Леден ничего не ответил, только обнял её крепко, гладя по спине. А позади него загомонили ближники: всё ж расслышали, что она княжичу передала. Дюже острым слух становится, когда хочется узнать что-то важное.

Переночевали на погосте тихом и пустынном, прибитом невзгодами и потерями, что свалились на него. А наутро уже выступили в путь дальше.

Чаян осталася покамест в Борогосте, собираясь скоро выезжать навстречу войску своему, к веси глухой, где изгибалась Велечиха излучиной крутой — там незаметно можно было оставить корабли. А оттуда и до Велеборска идти недалёко. На том условились, что, как поговорит Елица с Грозданом, как станет что известно — Леден снова с братом увидится, а там уж решит, быть ли схватке под стенами городскими, станут ли они силы воинские бросать дальше.

Поначалу Леден молчал всё больше. Елица чувствовала взгляд его искоса и хотела спросить, что пуще всего его беспокоит, да ждала, что сам он скажет. К ночи добрались они уж и до Велеборска, но совсем близко подходить не стали. И даже в свете тусклом почти погасшего на небосклоне заката стало видно с пригорка невысокого, что стан зуличский широко раскинулся подле города, обхватывая стены его разогнутой подковой. Дымили костры, пылили по дороге всадники, возвернувшись откуда-то. Неприятель чувствовал себя здесь, видно, совсем уж твёрдо, зная, что рано или поздно окончится осада Велеборска — а там ворота откроются, и можно будет занять детинец чужой, как свой собственный.

Пока разворачивали укрытия кмети, собираясь остаться здесь теперь уж неведомо, на сколько дней, Елица всё стояла, взобравшись на холм пологий, у границы перелеска чахлого, и смотрела на стены Велеборска, вольготно раскинутые вдоль русла Велечихи. На ров его тёмный, крутые насыпи, что казались неприступными. И на ворота замкнутые накрепко — никто не войдёт туда без крови. Да и никто не выйдет, пока стоит перед ними вражеская рать.

Скоро кликнули её — чтобы к костру шла. Она помогла Брашко с вечерей на всех, слушая разговоры мужицкие. Уж много Зареслав сокрушался о недоле, что постигла Вышемилу и продолжала до сих пор маять. Тревожился он, жива ли ещё боярышня, не замучил ли кто её там. Хоть и под защитой она княжича, а всё равно вокруг мужи все жадные да недобрые. И до того на душе тяжко становилось от его слов, что и кусок в горло не полез.

Елица только чуть попробовала гороха с мясом копчёным, да и в шатёр к себе отправилась. Подумать надо было ещё о многом: ведь завтра отправятся посыльные к становищу зуличан, чтобы княжичу их передать волю княжны встретиться с ним. И понимала она, что дело затеяла опасное, да отступиться уже не могла.

— Что-то ты скрываешь от меня, Еля.

Она едва не подпрыгнула от неожиданности: за думами своими рваными, сумбурными, и не услышала, как вошёл Леден. Он приблизился неспешно, навис над ней, сидящей на лежанке своей.

— Что мне скрывать? — она подняла на него взор, задрав голову. — Встречусь с Грозданом. Попробую Вышемилу вызволить. И поговорю ним о том, что битва здесь не нужна ни ему, ни нам.

— Думаешь, так просто он спохватится и уйдёт отсюда? — хмыкнул княжич.

Она покачала головой. Нет, конечно.

— Велит с ним остаться. Знаю я…

— И я знаю. И как прикажешь тебя отпустить? Может, просто дождёмся войска и выбьем его? Иногда разговорами не поможешь. Иногда только так и приходится решать.

— Значит, останусь. До нужного мига останусь, чтобы внимание его отвлечь. Чтобы уговорить начать войско отводить от стен, — заговорила Елица всё твёрже и торопливее. — А там и ударить можно будет, как рассеется его рать. Как…

Леден схватил её за плечи. Встряхнул с силой, ставя на ноги.

— Остаться у него? Чтобы снова тебя неволить начал, мучить?

— Найду управу, — огрызнулась она. — Теперь найду.

— Убьёт тебя, — рыкнул Леден. — Убьёт, как узнает, что мы наступаем.

— Не убьёт. Я нужна ему, — Елица обняла его лицо ладонями, пытаясь вложить в него свою уверенность, свою решимость и отчаяние. — Вышемилу он убить может, коли почует опасность. А без меня недолго ему продержаться у Велеборского стола. Коль погубит княжну, наследницу князя законного по крови, так вытерпят его люди мало. И жизнь мою на свою, коль отвернётся от него милость Перуна, он подумает выменять. Так будет. Я узнала его. Хоть немного, но узнала, пока…

— Еля, ты в своём уме? — зашептал княжич, сминая её плечи пальцами до рези по коже. — Как я могу позволить? Чтобы добровольно ты ушла к нему.

— Я не могу. Я должна Вышемилу вызволить. И заставить Гроздана остановить буйства в округе. Снять осаду с Велеборска. Ты видел всё. Сам всё видел, — Елица почти захлёбывалась собственными словами, которые лились и лились из души, сжатой страхом и болью. — Ты понимаешь меня. Как хочется всё остановить, когда все вокруг страдают. Не за этим ли вы Сердце искали?

— Плевать на Сердце, — выдохнул Леден зло, горячо. — На всё плевать, кроме тебя.

— Ты заберёшь меня обратно, — она прижалась лбом к его лбу. — И я сама буду к тому стремиться. Гроздана убью, если надо. Не остановлюсь. Но и ты меня сейчас не останавливай. Может, так легче и вам станет его одолеть.

Леден отшатнулся, выпуская её из рук. И показалось, что сейчас воспротивится упрямо. Запретит, угрозами засыпет неведомо какими. Но он смолчал — только наполнило его черты мучение страшное. Ведь понимал, что во много она права, но и не хотел в это верить: проще отрицать всё. Просто не принимать.

Елица шагнула за ним. Поймала за локоть и потянула к себе. Он вжался губами в её губы, не лаская — наказывая. Дёрнул ворот рубахи, едва щадя завязку на нём. Парой рывков оголил сверху и смял ладонями груди.

— Останься со мной сейчас, — запоздало прошептала Елица, зная уже, что уйти он не сможет.

Потянула за собой к лежанке, вновь к нему притиснулась обнажённой кожей, сдирая с него рубаху едва не клоками. Они рухнули вместе на твёрдое ложе, борясь и схлёстываясь, хватаясь, царапая нещадно плечи, спину, бёдра. Елица жадно принимала поцелуи Ледена — злые, грубые. Принимала его до конца. Первый раз он брал её так — чтобы больно было, чтобы поняла она весь его гнев. И она понимала — да только распалялась сильнее. И бились они в постели долго, собирая губами испарину с кожи друг друга, пока не обмякли в изнеможении оба — и только смотреть теперь оставалось, ни слова не говоря.

А наутро выехали кмети до стана зуличанского. Вернулись скоро с приглашением пылким от Гроздана — княжне наведаться к нему. Поговорить и принять угощение: ведь гостья дорогая и долгожданная. Хотел было Брашко с Елицей ехать, помимо ближников Ледена, да, показалось, в последний миг сам княжич в седло поднялся.

— Не смотри так, — бросил, заметив, как Елица напряглась, приподняв брови. — Сказал, одну не пущу. Осмотрюсь в их лагере. Выведаю что. Так мне спокойнее будет. Да и Гроздан подумает, прежде чем говорить что и бесчинства творить.

Неведомо, что мог бы Леден изменить, реши вдруг княжич Зуличанский проявить жестокость и упрямство, но Елице было рядом с ним, под его присмотром, всё ж спокойнее.

Скоро выехали по большаку прямо к стану шумному, пёстрому. Были тут и шатры зуличан — привычные. Да попадались и округлые, пологие — косляцкие. Да и рожи их мелькали то и дело повсюду: Елица насмотрелась на них, пока ехала в седле до укрытия княжича.

Встретил их молодой отрок — откинул полог тяжёлый, приглашая войти внутрь, мол, Гроздан Мстивоич ждёт давно. И Елица шагнула в полумрак, набрав в грудь воздуха, едва удержавшись, чтобы не оглянуться на Ледена. Зуличанин сидел у очага потухшего, а рядом с ним по обе стороны — ближники, уже хорошо знакомые. Среди них и воевода из Зулича самого — стало быть, Мстивой знает и позволил. Елица только по лицам их взглядом провела и на княжича посмотрела. Изменился он слегка, загорел в пути под жарким Оком, и под бровями его выгоревшими сияли сталью глаза безжалостные. Он глядел на неё неподвижно, впивался в кожу, словно крюками. И казалось, останься она сейчас с ним наедине — и тут же он сневолит её, возьмёт прямо на ковре этом потёртом, истоптанном, чтобы напомнить место её рядом с собой.

Но как появились за спиной Елицы кмети, а после и Леден сам, так сразу внимание Гроздана на них перекинулось — и полегчало тут же. Посерело лицо зуличанина: верно, не ждал он и таких гостей. Елица прошла дальше в шатёр.

— Чего ты хочешь, Гроздан? Зачем на Велеборских землях бесчинствуешь? — заговорила она твёрдо, стараясь не пустить и малой доли робости в голос. — Никогда отец с твоим отцом не воевал. Жили в мире всегда. Так чего же ты сюда пришёл завоевателем, разве Мстивой-то одобрил?

Гроздан пока не ответил, только жестом пригласил всех сесть напротив, у скатерти походной. Пришлось повиноваться, да только ничего со стола этого Елица брать пока не собиралась. Чай не друзья.

— Я уж давно из отроческих портов вышагнул. Мне воля отца не всегда указ, — Гроздан беспечно пожал плечами, как устроилась она на ковре, подогнув под себя ноги. — Осаду я держать буду, пока люди все в Велеборске с голоду помирать не станут. Войско Доброги мне не препона, коль и придёт сюда. Сама знаешь. Да рано или поздно он сам мне ворота откроет. Вон, и княгиня уж приглашала к себе — говорить. Да только то, что предложила, мне ни к чему. Зачем мне другая женщина, если ты есть? И только ты можешь скорее прекратить их мучения. Если волей своей наследницы Борилы прикажешь меня впустить. Тогда многие выживут.

— Чего же должна я тебе наследие отца своего отдавать? Ещё его пращуры здесь устраивались. И земли эти исконно наши, — Елица чуть осеклась, как громко хмыкнул Камян, что сидел подле княжича, на её слова.

Невольно она скользнула взглядом по поясу его, выискивая нож материн — и показалось, заметила рукоять красивую. А может, почудилось только.

— Не думай, что мне нравится убивать безвинных. Девиц пригожих и парней крепких в полон уводить. Тогда как могли они родить справных детей — чтобы и дальше княжество процветало, — Гроздан вздохнул как будто с сожалением. — Но тут деваться мне некуда. Забрали у меня моё. Твоим отцом мне обещанное. И отступаться я не намерен. Не ты мне достанешься, так княжество твоё. А коль станешь моей женой, так сразу всё это прекратится. Всё честь по чести справим. И ничего дурного с тобой не станется ни до тех пор, ни после. И с другим людом, что здесь живёт. Ещё я верну пленников захваченных туда, куда они сами пожелают идти.

— Кроме тех, которых ты кослякам отдал? — Елица усмехнулась горько.

— Да хоть кого-то, — развёл руками княжич. — Многое ещё можно исправить. Коли будет твоя воля.

Елица промолчала, хоть и хотелось сыпать упрёками и обвинениями на Гроздана — заведомо бестолковыми. Да только и думать тут, похоже, было не о чем. Не могла она позволить и дальше давить люд Велеборский, сжимать удавку на шее города — ей того никто и никогда не простит.

— То, что отец тебе мой обещал, неверным оказалось. Он сам не знал, но муж мой, которого я погибшим считала, оказался жив, — Елица взглянула на Гроздана исподлобья, не без удовольствия отметив, как вытянулись лица княжича и его ближников. — Считаешь, что могу я твой женой стать?

Недолго длилось замешательство зуличан. Гроздан вновь губы в улыбке насмешливой растянул, окинул её очередным тягучим взглядом, словно раздел.

— Отправлю своих людей, — ответил он, чуть поразмыслив. — За мужем твоим, чтобы сюда приехал и перед взором Богов в святилище признал, что ты больше ему не жена. Я подождать готов. И ещё больше: как тот срок после выйдет — и ты сможешь со мной обручиться. То небольшая цена за спокойствие наше и людей княжества.

Елица едва удержалась, чтобы не фыркнуть презрительно. Да разве ж он о других мечется? Тщеславие его вперёд толкает и желание честь, поруганную в поединке с Чаяном, восполнить. Гордость и мстительность — страшная смесь, которая многое может порушить на своём пути.

— Всё верно говоришь, — как можно мягче попыталась согласиться Елица. А кмети, что подле неё сели, заёрзали вдруг, будто взволновались от слов её. Хоть обо всём было заранее говорено. А уж какая волна горячего негодования от Ледена колыхнулась — сразу спина потом покрылась вся. — Да только я тоже хочу попросить. И право на то имею. По совести. Коль я останусь с тобой, в твоём лагере, то ты отпустить Вышемилу. И косляков отсюда отвадишь, с которыми, верно, по недомыслию спутался. И осаду снимешь с Велеборска в тот же день.

Гроздан брови вскинул — и зашлось все в груди трепетом: что скажет теперь? Очнётся в нём благоразумие, и пожелает ли он хоть в чём-то навстречу ей пойти? Зашевелился рядом с ним Камян, который до того слушал их разговор неподвижно и внимательно. Переглянулся с другим старшим, что рядом с ним сидел, и крякнул хрипло, с недоверием.

— Ты что ж, бабьи приказы слушать будешь, княжич? Ты здесь теперь хозяин, а не она. Ей только подол задрать перед тобой и остаётся.

— Рот захлопни свой, — предупредил его Леден — не выдержал.

Ватажник вперился в него нагло. А Гроздан махнул рукой резко, заставляя его молчать.

— Не думай, что мне радость доставляет то, что косляков пришлось на подмогу созвать. Посулил им многое — да. Потому… Я согласен на твоё веление. Но ты сегодня же останешься в моём стане, а люди твои вернутся в свой. И мыслить забудут, чтобы путаться у меня под ногами.

Кмети заворчали тихо. Вздохнул Леден. Кто-то даже уж к Елице подвинулся: сказать ей что-то. Но она заговорила раньше, пока не оставила её решимость, пока не начала она сомневаться в том, что рассудила обо всём правильно, и не станет решение это для неё губительным.

— Сегодня же Вышемилу отпустишь, — напомнила она.

— Как скажешь, княжна, — пожал плечами Гроздан. — А завтра наутро косляки начнут отбывать из становища. Слово даю. Сама проследишь. Покуда доберётся сюда муж твой оживший, их тут и вовсе не останется. Но и тебе придётся княжича своего ручного домой отправить. Вместе с той ватагой, что с ним прибыла, — он кивнул на Ледена.

— А коль не захочу? — усмехнулся тот.

— А что ты мне сделаешь своей горсткой воинов? Свои шкуры поберегите.

Елица кивнула только, спокойно взглянув на любимого, который напрягся страшно, задышал гневно, будто силился удержаться от других слов резких, что точно во вред окажутся. Гроздан подозвал к себе отрока ближнего из тех, что в шатре были; тот подошёл и склонился к нему, внимательно слушая приказ тихий. Кивнул и умчался — а вокруг молчание разлилось. Скоро парень вернулся, а за ним вошла внутрь Вышемила. Елица как глянула на неё, так и чуть не вздрогнула: до того осунулась, похудела — одни глазищи, казалось, на лице её остались, тревожные и уже затравленные. Да боярышня будто и спину выпрямила пуще, как её увидала. Расплылась улыбка робкая, недоверчивая на её губах, как посмотрела она на Ледена.

— Благодари до конца жизни княжну, — проговорил Гроздан, на неё и не глядя. — Её волей и согласием со мной остаться ты станешь нынче свободной.

Вышемила потухла тут же, всхлипнула тихо, прикладывая ладонь к губам бледным, растресканным. Замотала головой, но натолкнулась на взгляд Елицы и утихомирилась как будто. Поняла что-то. И до того заметно стало, как изменилась она не только наружностью, но и внутри. Повзрослела никак? О многом узнала за луны эти, покинув дом отчий. О том, что может деяться кругом. И не всегда эти деяния добрые.

Елица кивнула ей спокойно, стараясь успокоить пуще.

— Что ж, раз решено всё — то можешь охранителей своих отсылать прочь, — Гроздан прервал их безмолвный обмен взглядами. — С тобой всё хорошо теперь будет. А тебе, Вышемила, всего доброго.

Недовольно дёрнулся на своём месте Камян, шепнул что-то княжичу на ухо, да тот отмахнулся раздражённо: не внял. Боярышню увели прочь, а Елица поднялась на ноги, как начали вставать мужи вслед за княжичем, который разговор посчитал завершённым.

— Я не подпущу его к себе, — успела шепнуть Елица Ледену во время заминки небольшой: словно запуталась чуть в подоле собственном. Кмети на миг окружили их, загородили спинами. — Долго не подпущу. Делай всё, как должно. Как только косляки уйдут.

Княжич придержал её под руку заботливо.

— Одно ещё дело к тебе, — проговорил он тихо и торопливо. — Гроздана от войска его отдели. Я пущу слух, что нападение на их стан будет. Пусть уводит тебя из-под удара.

Елица кивнула, глянув на Гроздана искоса — тот занят был разговором с воеводой своим. Леден сжал её локоть крепко — и в сторону отошёл. И выдворили скоро его и ближников из шатра едва не силой — подгоняя. Ушли они — и внутри всё застыло ледяной обречённостью.

— Тебе отдельный шатёр поставят, — прежде чем выйти, сказал Гроздан. Подошёл и поймал пальцами Елицу за подбородок. — Но только помни, что меня ты в нём должна принимать, как только я захочу.

— А я хочу, чтобы теперь всё по-другому было, — ответила твёрдо, высвобождаясь. — Коль скоро стану твоей женой, то и хочу, чтобы вёл ты себя подобающе.

— Я подумаю, — хмыкнул княжич. — Крепко подумаю. Обещаю.

И нехорошо дрогнуло в животе, закрутилось узлом. Елица промолчала — и княжич, верно, принял её безмолвие за согласие. Едва покинул он укрытие, как зашли внутрь рабыни, одетые справно и чисто — видно, так их блюли, чтобы не брезговали ближники Гроздановы, а то и он сам, с ними на ложе устраиваться. Захлопотали кругом, повели куда-то. И скоро оставили в другом шатре, совсем новом, будто ни разу ещё его раньше на разворачивали. И ковры на земле тут лежали совсем не потёртые, чистые — шёл от них запах шерсти, густой, ещё не перебитый ничем. Похоже, давно жильё это походное Елицу дожидалось, явно не только что его поставили. Уж больно много уюта успели навести здесь, обо многом позаботиться.

Да только не успела ещё Елица и осмотреться толком, как наведался к ней Камян. Постоял он в стороне немного, наблюдая за тем, как ходит она по шатру неспешно, и за размышлениями не сразу удалось его заметить. А как увидела — вздрогнула невольно, пусть и не хотелось слабость лишнюю показывать.

— Вот и свиделись снова, княжна, — проговорил он хрипло. — Так уж выходит, что вдругорядь мне за тобой приглядывать придётся, покуда Гроздан не утвердился в Велеборске.

Елица уняла вспышку страха и омерзения от вида его, подошла размеренно, стараясь увереннее впечатывать шаги в мягкие ковры.

— Коль скоро нам бок о бок придётся находиться, — даже улыбнуться ему получилось, хоть и коротко, — может, пойдешь ты на уступки для меня? Вернёшь мне то, что я потеряла, но что мне очень дорого.

— С чего взяла ты, княжна, будто у меня это есть? — он и правда не понял будто бы.

— А вижу просто. Глазами своими.

Она опустила взгляд на пояс его, увешанный оружием, как гривна оберегами. И указала взмахом руки на нож приметный, да мало подходящий тому, чтобы у него оставаться. Камян догадался теперь, клинок вынул и, подбросив в ладони, ловко поймал за рукоять.

— Помню-помню. И правда ведь, забирал, да вернуть все недосуг было. Думается, ты снова меня им пырнуть захотела бы, — он указал остриём в лицо Елице. — А сейчас не станешь?

— Не стану, — она развела руками. — Теперь я по доброй воле здесь осталась.

— А я вот не верю тебе, — хмыкнул ватажник и нож снова за пояс себе убрал — по груди аж разочарованием полоснуло. — Такие птички, как ты, княжна, хоть и красивые, безобидные с виду, а глаза выклюют вмиг, коль зазеваться. Но я отдам тебе твою безделушку, которой только в зубах ковыряться. Коль ты моё условие выполнишь.

— Какое же? — Елица уж приготовилась услышать всё что угодно.

— Приласкаешь меня хорошенько, а Гроздану мы о том не скажем. Брать тебя не стану, перебьюсь. Да вы, бабы, и по-другому ублажить можете легко. Вышемилу ты спасла. Так, может, надо бы за неё выполнить, то, для чего я её забирал?

Он руку протянул плавно, но уверенно, и провёл пальцем большим по губам Елицы, надавливая, чуть размыкая их. Она отшатнулась, задыхаясь от ужаса, от негодования жгучего. От омерзения. Сглотнула прогорклую горечь, что заструилась по горлу от слов его паскудных и улыбки похабной. То ли и правда он считал, что может она на то согласиться, то ли посмеяться решил, поиздеваться и унизить лишний раз.

— Я подумаю, стоит ли нож того, — попыталась ответить она спокойно, а не броситься тут же выцарапывать ему глаза. Пусть и хотелось страшно.

Гроздан за то её слишком не наказал бы. А всем стало бы жить легче без мрази этой, которого только клинок по горлу исправит.

Ватажник хмыкнул громко, а на лице его отразилось удивление, граничащее даже с недоумением явным. Стало быть, не ожидал всё ж такого ответа уклончивого. Да пусть уж лучше так, может донимать будет меньше.

К счастью, скоро вернулись и рабыни, принесли, чем ложе застелить, рушники, чистые и большие, да ковши для умывания. За суетой их размеренной, привычной для них, и Елица сама забылась как будто, всё перемалывая в голове мысли о том, что дальше будет. О том, что ей сделать надобно. Как долго удастся ей время тянуть, чтобы добрались рати Чаяна и воевод велеборских сюда. Выходило не слишком радостно, да подступила к горлу самому другая опасность, хоть и не самая страшная, зато насущная. Справиться бы тоже.

Как скатилось Дажьбожье око к окоёму самому, разошлись женщины из шатра, будто кто их о том наперёд предупредил. Вот были тут, помогали ко сну собраться, разговорами досужими развлечь пытались — а тут вдруг пропали все мигом. И остался кругом только гомон стихающий, шум стана большого, от которого голова разламывалась, как скорлупа ореховая. Елица насторожилась от этого спокойствия — да и не зря.

Пришёл Гроздан, задвинул полог за собой, отослав стражников, что снаружи стояли, и к Елице направился. Без слов лишних, как и в первый раз было. Да и многие другие. Будто не услышал того, что она ему намедни сказала. Елица отшагнула прочь, собираясь отбиваться что есть силы, коль не выслушает, и снова заговорила торопливо, боясь упустить миг:

— Не могу, Гроздан. Нынче — не могу, — улыбнулась губами дрожащими, стараясь страха не выдать. — Немочь женская в разгаре. Хочешь, у рабынь спроси, что нынче со мной были. Они знают.

Княжич нахмурился было, а после скривился даже. Любой мужчина знает, что в дни такие женщина нечистая — и лучше её не тревожить, не касаться. Да коль проверить захочет — быть беде.

— Жаль, конечно, — проговорил он разочарованно. Подхватил пальцами прядь волос её, расчёсанных на ночь со всем тщанием и заботой. — Но я подумал над твоими словами... Скучал я по тебе, признаюсь. Что-то есть в тебе такое. Особое. Коль испробовал, другое не нужно. Любая девка после тебя, как лепёшка пресная. Но я подожду, как ты попросила. И будет всё на сей раз по-другому. Сама меня позовёшь. Да только не испытывай моё терпение слишком долго. А за то, как раньше случалось — прости.

Сыпались его слова прочно, взвешенно. И задуматься бы о том, что, может, правда он ошибки свои и поступки непотребные, жестокие, осознал — да не верилось. И прощать его Елица вовсе не собиралась. Не забывается такое, сколько бы извинений после ни прозвучало. И оставаться с ним рядом слишком долго она не станет: скорее сама извернётся и зарежет, коли снова руки распускать начнёт. А потому оставалось надеяться, что ждать подмоги не придётся долго.