ГЛАВА 20

Тяжко было покидать зуличанский стан, оставляя там даже не Елицу — сердце своё. Но увидел Леден довольно, пока ехал через лагерь: воинов много, а косляков среди них — едва не каждый третий. А стало быть, если напасть даже всей ратью, что скоро соберётся воедино, их не одолеть. Несмотря на горячность свою, княжна рассудила верно: выждать нужно и избавиться хотя бы от части войска Гроздана. Иначе толку не будет.

Да всё равно словно душа сама на клоки расползалась, как становился лагерь вражеский всё дальше. Приблизилась к Ледену Вышемила. Ехала поначалу молча, всё всматриваясь в его лицо. Будто понять хотела что-то. И понимала всё больше, всё глубже ощущая, отчего он такой смурной.

— Спасибо вам, что вызволили меня, — заговорила она наконец. — Да только… Неужто Елица и правда останется у Гроздана теперь? Примет его князем Велеборским?

Леден повернул к ней голову: совсем истончилась боярышня, измучилась за эти седмицы, что провела в плену у Гроздана. И представилось на миг, что и Елица такой может стать, если не достанет у него сил её забрать. Вырвать из рук зуличанина.

— Конечно нет. Глаза отвести ему хочет. Чтобы не видел, как войско наступает на его стан, — он снова отвернулся. — А тебя она не могла в беде оставить. Тебя убили бы сразу, как Гроздан понял бы, что ты для него бесполезна. Или отдал бы Камяну снова. Что, наверное, ещё хуже.

Он не хотел смягчать. Не хотел успокаивать. Ему хотелось сейчас, чтобы Вышемила тоже ощутила свою вину. Пусть и невольную — потому что оказалась в беде.

— Я понимаю, — та понурилась ещё пуще. — И ты, верно, не оставишь всё так?

— Не оставлю, — Леден вздохнул, чувствуя, что ждёт от него боярышня ещё и других слов. Да, понимала она уже всё. Но хотела услышать. — Прости, Мила. Но судьба моя отдана только Елице. А ты… Надеюсь, жизнь у тебя сложится хорошо. Ты заслужила это давно. Знаешь, кто помог мне в том, что я здесь оказался?

Он даже попытался улыбнуться, но девушка только всхлипнула тихо, чтобы он, верно, не услышал. Быстро провела по щеке, слегка чумазой, ладонью — и снова вцепилась в повод.

— Кто же? — всё же выдавила без интереса.

— Зареслав. Помнишь такого?

Боярышня кивнула и вдруг зарделась. Удивительно, но щёки её и правда налились бледным румянцем: помнит, конечно. Значит, успел купчич оставить в её душе память о себе. Больше она ничего говорить не стала, а после придержала лошадь свою, позволяя уехать чуть вперёд.

Добрались до стана своего скромного уже к темноте самой. Здесь было спокойно, почти безмятежно — вдали от утопшего в крови лагеря зуличан. Метнулся навстречу Брашко, принял повод коня. И заглянул в лицо Ледена вопросительно, ожидая хоть какого-то рассказа о том, что нынче приключилось. Тот махнул ему рукой, приказывая за собой идти. Прежде чем скрыться в своём шатре, успел заметить, как спешно подошёл Зареслав к Вышемиле, обхватил за плечи её встревоженно и расспрашивать о чём-то принялся. А она отвечала рассеянно, никак на него не глядя и комкая пальцами подол платья поношенного, застиранного — явно с чужого плеча.

— Что же, княжна боярышню на себя выменяла? — показалось, едва не плача спросил Брашко, как зашли они в укрытие.

— Как видишь, — заставил себя говорить Леден.

Да уж отроку следовало всё рассказать.

— И что же теперь? — глаза того и вовсе округлились от ужаса.

Хоть и готовится он стать кметем по осени — а всё равно ещё порой как мальчика малый, который ещё и портов не надел.

— Гроздан обещал косляков прочь отослать, — продолжил Леден, будто сам себе вслух решил всё проговорить, в голове уложить крепче. — И людей собирается к Радиму отправить. В Радогу. Привезти его сюда, чтобы обряд провесть. Разорвать их связь. Перехватить их надо. Выглядчиков к стану их отправлю. Чтобы не пропустили.

Брашко только кивнул на его слова, но промолчал, ожидая, что Леден ещё скажет. Но тому не удалось из себя больше ни слова выдавить. Теперь уйти придётся — будто жилу из нутра у себя вырвать — ведь как княжну совсем без своего пригляда оставить, хоть и сейчас он не видел, что Гроздан с ней в этот миг творит? Аж перед глазами темнело, как представишь. Но Елица решила всё. А он понимал, что пока не прибудут войска с трёх сторон, другого им не оставалось. Надо внимание Гроздана распылить, отвлечь победой, что уже витала ясно перед ним. Из-за тщеславия своего и гордости, что застили, обласканные, его взор, он многое может не увидеть. Только бы руки его княжны не коснулись. Иначе Леден просто отрубит их ему: с живого или мёртвого тела.

— Завтра мы снимемся с места и уйдём, — помолчав, добавил он к сказанному. — Только недалеко. С Чаяном встретимся, где договорились. А там уж пусть на себя пеняют.

Он вздохнул, успокаивая в голове все мысли, взывая к обычной своей холодности, которая теперь всё чаще ему изменяла. Но он пытался проникнуться той уверенностью, которую передала ему Елица. Всё хорошо будет. Он не допустит, чтобы случилось с ней скверное. Как может, будет стремиться скорее её себе вернуть.

Не стали выжидать долго: поутру начали становище сворачивать, зная уж, что наблюдают за ними соглядатаи Гроздана. Коль хорошенько в кустах пошарить — так и надутся, небось: следы их — уж точно.

Там отправились навстречу Чаяну. Все пути, по которым он должен был к Велеборску двигаться, они уж заранее обговорили. И постарались забыть о тех обидах, что между ними ещё висели. Не мог простить Леден брату, как тот хотел у него Елицу силой забрать; а Чаян и вовсе всё принять пытался, что не его она выбрала. Трудно ему было, памятуя о том, что редкая девица или женщина ему вообще когда-либо отказывала. Да на том хоть спасибо, что помочь не отказался, что не стал вредить ещё больше.

Остались только выглядчики, чтобы присмотреть за княжной. И проследить, как будет войско косляцкое уходить — и куда. Они уехали другими тропами назад, когда ослаб взор Гроздановых подручных. Пропало ощущение надзора тяжкого. Нехорошо становилось внутри, как отдалялся Велеборск — и Елица вместе с ним. Но гораздо легче стало, как наконец случилась встреча с Чаяном подле веси малой совсем, где дворов-то было не больше десятка — тихо кругом, безлюдно. Вечером свиделись, как совсем уж стемнело, как опустился туман на луга заливные, что раскинулись вкруг селения да в пойме речки широкой — одной из дочек Велечихи, верно. Там они простояли лагерем общим до следующего дня. Войско привёл Чаян не слишком большое: всего часть от того, что стояло когда-то под Велеборском. Да и того, коль объединиться с воеводами здешними, будет достаточно, чтобы хорошенько зуличанам бока намять.

— Осталась Елица, значит, — только и сказал брат, как Леден к нему в шатёр вошёл.

Сидел он у очага небольшого на постеленном рядом плетёном половике. Большого удобства сейчас в походе никто не ждал и не требовал. Леден остановился чуть поодаль, глядя на фигуру его ссутулившуюся, словно давило ему на плечи многое.

— Осталась. Она так решила. И моё дело теперь её вызволить.

Чаян поднял взгляд на него укоризненный. Словно не он вынудил однажды княжну бежать, а брат велел. И теперь по его вине ждало её невесть что.

— Наше дело, — поправил Чаян, вставая. — Отправил я посыльных к воеводам в обе стороны, с которых они сходиться будут к Велеборску. Встретимся с ними на подходе к городу через три дня. А там ударим с трёх сторон.

— Дождёмся, что выглядчики скажут, как сюда доберутся. Отослал ли Гроздан косляков.

— Думаю, что, коли и отошлёт, то не всех. Для вида только. Елице-то и другое показаться может. Она успокоится, что выполнил он всё, как просила она. Но надеяться особо не на что.

— Думаю, в стороне встанут, — согласился Леден. — И надо бы узнать, где. А там и придавить, чтобы обратно не сунулись.

Долго они ещё говорили с братом — уж и окоём восточный светлеть начал, как разошлись по лежанкам своим. Да одно ещё радовало, кроме того, что решили они многие вопросы важные, всё обсудили, что делать дальше будут и когда: они снова почувствовали себя родичами, снова заодно стали. Может, дело было в том, что одну девушку они выручать собирались — да пусть лучше так, чем морды друг от друга воротить, безуспешно пытаясь сделать вид, что никаких распрей между ними нет.

Наутро выдвинулись дальше. Ладьи оставили в укрытии подле той же веси, названия которой никто и не знал. Старейшина там оказался понимающим и горячо поддержал он тех, кто, посчитай, всех велеборцев выручать шёл.

Как и условились раньше, встретились с воеводами в месте приметном, подле святилища Перуна, что стояло в недалёко от Борогоста, в котором бывать уже приходилось. Проследили зорко, чтобы никто за ними не шёл. Собрались тут Чтибор и Осмыль — с концов княжества, что с косляками граничили. И ещё один боярин пожаловал — назначенный вместо себя Доброгой, который оставался пока в Велеборске. Его ни Леден, ни Чаян раньше не встречали. Звали его Вереск — имя такое захочешь, не забудешь. И был он мужем видным и серьёзным — таким, что двое других воевод рядом с ним едва не мальчишками беспечными выглядели. Годы давали своё, виделся в его глазах опыт такой, который не каждый к старости наживает. И даже странно, что раньше не сталкивались с ним где в бою.

Рассказал Осмыль, как натолкнулись они на ту часть войска косляцкого, что обратно в земли свои шли. Кого порубили, кто ноги унести успел — да теперь не приходилось сомневаться, что назад он ещё долго не пожалуют.

Говорили долго: почти всё утро. Отроки уже и обедню им справили, вместе с требами Перуну, которые и поднесли ему после, как расходиться надумали. Запалили огонь большой во славу Громовержца, омыли в нём мечи свои и топоры, наполняя силой божественной, чтобы разило не хуже, чем у покровителя воинов, отца всех князей.

Решено было через день, как совсем к Велеборску подойдут, напасть на рассвете, как тронет только Дажьюожье око самый край окоёма. Так и перед взором Богов они останутся честными, да и время удачное подгадают, когда уж у самого стойкого дозорного притупляется внимание.

На том и разошлись, каждый в свою сторону, оставив на столе требном подношение Перуну — с надеждами, что сила окажется за ними, а уж в справедливости и сомневаться не приходилось.

Вышемилу под приглядом Зареслава оставили в Борогосте — нечего ей вослед за войском таскаться. Купчич, конечно, и хотел к воинам примкнуть, да удалось его убедить в том, что боярышне он сейчас нужнее.

А Леден и Чаян выдвинулись дальше, как удалось поспать хоть немного. Тропы, знакомые только смутно по тому, как раньше приходилось бывать подле Велеборска во времена сражений со здешним войском, вели уверенно и скрытно, пряча от взора лишнего даже несколько сотен воинов. Старались держаться в стороне от жилья людского, даже ненароком не попадаться на глаза случайных людей. Припомнил Леден — случилось так — место одно, как мимо него проезжали. Там погибли в начале весны князь Борила и сын его — Отрад. Показалось, целая жизнь прошла с тех пор. И кто мог подумать, что бывшие враги, между которыми, казалось, мира не будет никогда, теперь вместе собирались город отбивать, гнать супостатов, что пришли с земель других и в дела их вмешались так неожиданно и нахально.

Мысли о том, что не совсем уж избавится Гроздан от подмоги косляков, оказались верными. Доложили выглядчики, что часть их отрядов под Велеборском всё же осталась. Да совсем немного — а значит, это уже было не так и важно. Ещё беспокоило, сумеют ли ближники, которых Леден отправил наперерез Гроздановым людям, что выехали к Радоге, их остановить. Вестей от тех приходилось ждать не раньше, чем бой закончится — стало быть, и думать рано.

В ночь перед наступлением встали лагерем в лесу густом, что ближе всего подходил к границам веси, лежащей подле Велеборска. Вышли выглядчики в последний дозор, чтобы уж всё разузнать. И тут-то стало понятно, что, как и замыслил Леден — о приближении какого-никакого войска к лагерю Гроздан узнал. Много ли они ожидали противников — неведомо — а готовились воины серьёзно. Валы укрепляли, а лагерь малый, что предназначался для княжича и ближников его, перенесли в сторону, к западу, почти под самые стены городские. Там холм невысокий, окаймлённый с одной стороны редким лесочком стоял: и наблюдать удобно за тем, что будет на поле твориться, и в отдалении, в безопасности до поры оставаться можно. Значит, и Елице удалось княжича увещевать, чтобы поберёгся и её сохранил. Оставалось только дивиться силе чар её женских, которые пленили уже бессчётное число мужских сильных сердец.

На тот-то стан мысленно и нацелился Леден. Знал он уже, что будет делать дальше. Хоть и вразумлял его Забура, воевода, что привёл войско Чаяново на ладьях: оставаться нужно княжичам в стане, что нарочно для них устроили отдельно от основного да поближе к городу. Наследников Светояра беречь теперь надо, не бросать в бой без надобности, а там уж помогут с дружинами своими ближними, если совсем тяжко придётся.

Леден молчал, как и Чаян — казалось бы, согласно. Да заметили они в один миг решительные огоньки в глазах друг друга — и сговорились, не произнеся и слова лишнего. За княжной поедут — выручать, не дожидаясь, как одержит верх какое войско. Даже это может переломить ход сражения, если удастся Гроздана убить. Наверное, воевода и не понял ничего, а может, просто вида не показал. Но предупредил крепко, чтобы в сечу самую густую не совались.

Перед боем отдохнули справно: как сил не набраться? Ведь махать оружием придётся неведомо сколько. Но поднялись воины заранее по приказу сотников и десятников. Быстро, точно тело одно, собрались, надели кольчуги и шеломы, подготовленные — и выдвинулись рядами, разделённые на полки правые и левые — к городу.

А Леден с Чаяном и ближниками своими отделились от них на тропе одной — ушли к месту удобному, где стоял для них шатёр — один на всех. Там ждать теперь вестей с поля боя. А после вмешаться, коли понадобится.

Нынче Дажьбожье око обещало строго следить за тем, что на земле деяться будет, а может, и судить кого справедливо. Чистое небо, без единого облака, светлело всё больше, как уходило к западу войско Остёрское. Заливали лучи лес тихий, безмятежный как будто: ему и дела нет до того, что случится совсем скоро, за его границей — средь пала широкого, истоптанного уже вдоль и попрерёк копытами вражеских лошадей. Сначала одних, а там и других.

Пронеслось, разрезая покой и тишину утреннюю, эхо рога, что возвестил о начале боя. Видел Леден из лагеря своего малого, что у границы леса стоял, как метнулись тёмные потоки воинов вперёд — с их стороны. Что деялось с других — он не ведал вовсе. Да призывающий к бою гул раздался тут же второй раз и в третий — едва слышно, но грозно. И в душе будто успокоилось что-то. Теперь только умения воинов, дружин обученных и опыт воевод решат, каков исход будет.

Чаян маялся в нетерпении, молчал напряжённо, то возвращаясь в шатёр, то присоединяясь к воинам своим, что ждали только веления одного — в бой с товарищами своими, которых с отрочества знают, кинуться. Да другой уговор был между ними. И Леден едва сдерживал себя, чтобы не вспрыгнуть уже в седло и не погнать его через поле к стану Зуличского княжича.

Вот уж и завязался бой крепким узлом. А после, как подступил день к середине и запекло Око нещадно, самым лютым липеневым зноем, примчался первый посыльный от Забуры, который доложил, что удалось пока прорвать первые встретившие их ряды вражеского войска. И сбили его в ком с трёх сторон дружины Велеборские — теперь в том котле, наполненном до краёв кровью людской, недолго осталось вариться.

И кусок в горло не лез в ожидании других вестей от воевод. Хоть кто-то из них должен был сообщить, не требуется ли уже подмога кому, не нужно ли нанести удар решающий, влить силы свежие в войско — самых сильных воинов, приближенных к княжичам. Но бояре пока молчали — и оставалось только надеяться, что все они живы и так же ведут воинов за собой — к скорому разрешению нежданной вражды.

Покатилось светило дальше по небосклону — и уж, глядишь, к вечеру клониться начнёт. И тихо так было, страшно кругом, только, кажется, едва-едва доносились отголоски боя до стана. Невольно закрадывались в голову опасения, что обернулась удача первая другой теперь стороной. И, может, просто некому уже сообщить о том, что на поле, в самой гуще боя, делается.

— Отправлю людей своих, — решил Леден, ведь нельзя до лагеря Гроздана ехать, не узнав всего, оставить без помощи войско, коли такая понадобится.

И только уж собрались назначенные им кмети в сёдла подниматься, как показался вдалеке всадник. Быстрее камня, пущенного из пращи, достиг он становища и остановил коня так резко, что тот едва копытами в землю не зарылся.

— Тесним! — выдохнул, блестя глазами, воспалёнными от ветра. — Косляки прорваться пытаются, чтобы сбежать. Зуличане бьются крепко и смело. Но ждём, что совсем отступят к лагерю своему.

— Пустите косляков, пусть бегут, — подобрался тут же Чаян. — Неча силы на них тратить. Нам больше воинов живыми сохранить надо. По возможности.

Посыльный закивал только, тараща на него глаза, жадно глотая воду из меха, который поднесли ему тут же.

— Выдвигаться надо, — окликнул Леден брата. — Коль не передумал со мной за Елей ехать, то сейчас пора.

Тот обернулся через плечо, глянул без малой тени сомнения и кивнул, не проронив больше ни слова. Ближники погрузились на лошадей.

***

Леден гнал коня так, что страшно становилось — падёт, не добравшись до малого стана, где сейчас ждал в стороне от битвы Гроздан. Да только торопиться хотелось: нельзя оставлять ему Елицу слишком долго — мучение одно. Сердце не на месте до того, что кажется, сейчас оборвётся. И хочется либо в сечу кинуться, чтобы забыться, окунувшись в кровь чужую, в запах земли, вздыбленной ногами и лошадьми, пота и ярости воинской, либо броситься уже выручать любимую. Он обещал, он должен был, и душа его на части рвалась от мысли, что она в руках того, кто уже не раз над ней надругался.

Чаян едва поспевал за ним. Да тут, как прорвались они через полосу боя — по самому краю — увидели на холме невысоком шатры лагеря. Братец ударил коня пятками так, что тот едва не взвился, и вырвался вперёд. Даже сейчас, когда всё уже не раз они между собой решили, когда уразумел он, что Елица с ним не будет, как бы он того ни хотел — всё равно пытался он первым стать, первым до неё добраться. Ближники старались не отставать. Слышались их голоса позади и топот лошадей их — между дальним шумом сражения.

Они ворвались в стан, едва шатры не сминая, пронеслись между ними. Но там как будто пусто было. Выскочили и воины навстречу, да не так много, как ожидали увидеть — их сразу уложили во взбитую облаком пыль. Едва всех не посекли, не сбавляя галопа, да вовремя одумались, когда поняли: княжича здесь нет.

Леден спешился, едва остановив коня. Ворвался в шатёр тот, где должен был Гроздан найтись — но там не оказалось никого. Заглянул через плечо Чаян, фыркнул.

— И где искать теперь, паскуду?

Они вернулись наружу и едва успели остановить десятника Жимира, который уж собирался добивать противника из зуличан.

— Стой! — гаркнул Леден и подоспел вовремя, чтобы за руку его, занесённую для удара, схватить.

Зуличанин едва жив был — и так подохнет. Да может успеет чего рассказать.

— Куда Гроздан уехал? — Леден схватил его за грудки, поднимая с земли и усаживая.

Тот накренился опасно — вот-вот снова свалится, а там уж не поднимется вдругорядь.

— Куда княжну увёз? — едва не в ухо ему гаркнул Чаян, присаживаясь рядом с ним на корточки. Зуличанин посмотрел на него мутно.

— В свою сторону увёз, вестимо. На лодью сядут под Ореховицей.

— Какой дорогой скрылся? Говори быстро! — Леден уж и заозирался, пытаясь хоть какие-то следы увидать.

Кметь махнул рукой на север и завалился на спину тяжко. Ещё что выспросить бы у него, да не ответит — испустил дух. Чего ждать? Нагонять надо княжича, пока быстрым ходом — по воде — не умыкнул он княжну снова. Ближники поняли всё без слов. Как собрались одной гурьбой после того, как лагерь прошарили — так и выехали дальше. Может, не успел ещё Гроздан далеко уйти.

Леден пригибался к шее коня, давясь собственным сердцем, что в горле застревало. На смелый шаг пошла Елица, чтобы время потянуть, боярышню выручить. И сама в трясину угодила. Можно было о том догадаться, что, коль случилась всё ж битва, не отдаст княжич так просто её. Хотя бы что-то урвать попытается. Да всё ж не верилось поначалу, что настолько труслив он окажется, чтобы войско своё бросить на растерзание противнику.

Неведомо когда уехал он и увёз Елицу — удастся ли нагнать? Коли затемно, так слишком много их теперь вёрст разделяет. Леден старался о том не думать, только подгонял коня, а тот нёс его быстро по дороге, что шла на север, к Ореховице. Приходилось иногда всё ж давать лошадям отдых. Да не короткий. Растягивалась вереница воинов по тропе далеко, змеилась меж деревьев. Бежало в чащу зверьё вспугнутое и птицы — далеко от страшного грохота копыт.

Скоро показались в чуть влажной земле и следы. Обоза небольшого — телеги две — и подков. Не так и много воинов ушло с Грозданом — но и достаточно. Видно, самые ближние. Может, и Камян там окажется: ведь вряд ли пёс этот княжича оставит. Казалось уж, слишком далеко от Велеборска уехали. Кабы не посчитали собственные воины, что княжичи их оставили. Да воеводы знают, что это не так. Лишь бы дал Перун справедливый им выжить всем — редко таких мужей отважных и преданных столу княжескому встретишь. Но в том разбираться по возвращении придётся.

— Загоним лошадей, — сетовали кмети то и дело.

Но и понимали сами, что торопиться надо. Сократить вёрсты те, что разделяли их сейчас с зуличанами. Леден с Чаяном ничего не отвечали: что скажешь тут? Чуть отдохнув, снова в сёдла громоздились — и ехали, когда рысью, когда галопом вовсе — до ломоты в ногах, до онемения сжатых на поводьях пальцев. Сумерки уж начали опускаться на бор сосновый, который вырос по обе стороны дороги после светлой полосы березняка. Спустилось Око к окоёму, путасясь в ветвях ломатых и в облаках, что вытянулись по небу в стороны тонкими обрывками.

Мелькнули среди стволов ровных, тёмных, тряпичные стены шатров — трёх, кажется. И огонь меж ними сиял, почти сокрытый спинами людей, что собрались вокруг него. Некогда было наблюдать и выгадывать — налетели на лагерь с наскока. Прямо из тени лесной. Никто того не ожидал. Встрепенулись воины, только как донеслось эхо топота до их слуха.

— Елицу ищи! — проорал Чан Ледену и первым метнулся в самую гущу кметей и ватажников, что повыхватывали уже оружие.

Смели ближники всех, кто навстречу им вывалился. Леден и хотел прорваться дальше, да не так уж мало оказалось воинов в отряде княжича — пожалуй, поболее, чем у Светоярычей. Остановили скач бешеный, сбили наступление. Вышел из шатра своего и сам Гроздан. Сверкнул его меч отблеском костра. И бросился он сразу к Чаяну, уже спешенному силой, не раздумывая. Леден хотел прорваться к укрытию его, где, верно, Елица сейчас была. Да увяз. Цеплялись руки за повод коня, стаскивали с седла, не давая развернуться. Одного жеребец всё ж ударил копытом, как тот подобрался к нему сзади неострожно. Но скоро животину усмирили. А Леден к тому времени уж на земле оказался. Махнул мечом широко, отогнал ближних противников. Подоспели кмети свои, растащили в стороны зуличан, увлекая в схватки отдельные. Леден пробился вперёд. Одного ударил по шее, разрубив жилы. Другого достал по руке, а после по животу — вскользь. Вдругорядь посмотрел на шатёр полосатый Гроздана, желая хоть на шаг приблизиться. Да всё кто-то на пути вставал.

Он видел ещё голову брата, что хорошо возвышалась надо всеми чуть в стороне. Там и зуличского княжича рассмотрел. Сцепились они крепко. Гоняли друг друга вокруг костра, почти уже затоптанного.

Падали воины наземь, убитые — и видно становилось гораздо лучше теперь, как наступает брат на Гроздана, как теснит его уже к колючей стене молодого сосняка. Да с ним мало кто тягаться может. Уж один раз одолел зуличанина — и второй сумеет. Леден почти пробился к шатру, как заметил мельком, что загородила спину брата тень второго противника. Метнулся к нему — помочь, пока никто на пути не стоял. Озарились светом торжества глаза Гроздана, как почуял он подмогу. Да только брат её пока не видел, увлекшись схваткой с ним.

— Чаян! — давясь собственным криком, гаркнул Леден.

Сбился на бег. Оттолкнул кого-то. Да налетели на него плечом, задержали. На миг только обернулся ватажник, что наступал на брата подло — со спины. Сверкнули белками глаза его волчьи, холодные. И Леден узнал его тут же. Не глядя полоснул он мужика, что преградил ему дорогу, по груди. Развернулся, добил в шею сзади. Шаг к брату. Ещё один. Согрел волной бок костёр, снова разгоревшийся.

Камян поймал Чаяна предплечьем поперёк горла и всадил нож широкий над воротом кольчуги между плечом и шеей. Вынул и ударил ещё раз. Леден споткнулся, хоть под ноги ничего не попало. Показалось, и ему под рёбра клинок всадили. Провернули, размалывая кишки в кашу. Кровью залило взор — так, что и не разглядеть почти ничего — лишь фигуры тёмные противников, которые ещё в живых остались, но не могли его достать, завязнув в схватке с ближниками княжичей.

Он налетел на Камяна, когда тот уже отпустил тело брата, дав ему рухнуть в пыль. Ударил — тот отскочил проворно. Бросился снова — и тут сбоку напал Гроздан. Теперь только вертеться остаётся. И хорошо бы на затылке глаза появились — да куда там. Но кровь бешеная так по телу неслась, что всё вокруг как будто замедлилось. Не так резво замахивался Камян, не так скоро наступал княжич. И отступить Леден не мог, и надеяться оставалось, что кольчуга всё ж спасёт от некоторых ударов, потому как теперь не до того, чтобы себя беречь. Он поворачивался во все стороны, успевая отбивать оба меча, что опасно мелькали то у висков, то у шеи. Трогали порой и бока — да слабо слишком, чтобы рубаху стальную пробить.

Леден не чувствовал почти ничего. Только дыхание берёг и старался не суетиться слишком — чтобы не устать. То и дело взор падал на Чаяна, который, кажется, ещё шевелился. И даже подняться пытался, хватаясь за рану, через которую кровь так и лилась ему на плечо.

— Отступись, княжич, — тяжко дыша, прохрипел Гроздан, когда разошлись они в стороны, давая себе мгновение отдыха.

Позади уже стихал лязг, а кто верх одерживал — недосуг было высматривать.

— Не отдам тебе Елицу, — качнул головой Леден. — Сдохнешь тут. Как тебе, собаке, и положено.

И сделал шаг к нему. Камян бросился наперерез — и тут он развернулся, встречая его взмахом меча по ногам. Полоснул по коленям, ушёл из-под удара ответного в сторону. И Гроздан тоже промахнулся, не ожидав такого выверта. Леден, ведомый собственным весом, прошёл чуть вперёд, наслаждаясь вздохом тяжким, что издал ватажник. Снова к нему повернулся, со всей силы ударил подступившего княжича плечом, отшвырнул подальше. Снял с пояса нож и левой рукой всадил его в загривок Камяна, который уже валился вперёд. Опрокинул его, вдавив в землю. Встал с колена и Гроздана встретил. Нагнулся, кинулся вперёд. Сшиб его с ног, обхватив поперёк пояса так, словно раздавить хотел.

Он и хотел — чтобы нутро всё в труху. Чтобы собственной кровью давился, тварь. Чтобы кости хрустели и в кишки ему впивались обломками. Жаль только силы ему такой Перун не дал.

Со всей мощи — толчок. Они проехались по земле. Гроздан — спиной. Леден, вжимая его плечи в камни гладкие и сосновые корни. Меч отлетел в сторону от удара. Хрустнуло в запястьи. Другой рукой он поймал руку княжича, что взметнулась в замахе. Опустил резко, ударил ею о булыжник ближайший — один раз и другой, пока пальцы его не разжались. Схватил клинок и в шею ему направил лезвием самым — поперёк. Гроздан подставил ладонь — да где ж ему удержать булатную сталь, которая и перо на лету рассечёт. Полилась кровь собственная ему на лицо — в глаза и в рот. Леден схватился рукой подбитой за остриё, подавился воздухом, что метнулся тугим комком по горлу от боли страшной. Навалился всем весом — и меч, упав вдруг резко, раскроил Гроздану шею. Застыли глаза княжича. Булькнуло где-то в груди у него — и стихло всё вместе с дыханием.

Леден упал рядом с ним, прижимая к груди окровавленную ладонь, на которой, верно, разрезал немало жил. Даже кольчуга собственная казалась теперь горячей. Вокруг стало и вовсе тихо. Коль не слушать шум крон кудрявых сосновых над головой. Почти уже совсем стемнело. И небо потускневшее не слепило ставших вдруг слишком чувствительными глаз. Кровь Гроздана, густая, липкая, не успевая впитаться в землю каменистую, дотекла уже до его плеча. Говорили о чём-то кмети уставшие: сколько их в живых осталось? Потом видно станет. Леден отсчитал десяток вдохов и выдохов. Качнулся — сесть. И боль перетекла вся в руку, как он поднялся.

Едва волоча ноги, дошёл он до Чаяна, упал на колени рядом. И понял только, что закрыл глаза, чтобы не смотреть. Не видеть его лица застывшего. Толкнулось в голове камнем неповоротливым мысль: как случиться могло такое? Ведь не могло. Не может… Леден подсунул руки под тяжёлое тело брата и встал вместе с ним, не обращая внимания на дрожь в напряжённых мышцах.

— Леден! — окликнул кто-то.

Он и головы не повернул. И пока шёл до шатра всё слушал, склонившись, пытаясь уловить хоть малый вздох, что сорвался бы с губ Чаяна. И не смотрел на него. Не мог.

Елица была внутри. Связанная по рукам и ногам: видно, вырваться пыталась. Встретила она Ледена взглядом остановившимся, как будто знала уже всё. И смотрела неподвижно, мёртво, пока шёл к ней. Всхлипнула вдруг и дёрнулась, отворачиваясь.

Леден опустил Чаяна перед ней, снял с пояса брата нож и быстро разрезал путы на её руках и ногах. Бездумно размял пальцами хрупкие запястья, лодыжки холодные, пачкая кожу её светлую собственной кровью.

— Еля, — прохрипел. — Мы можем сделать так, как с Раданом тогда? Можем его спасти?

Княжна повернулась вновь к нему и взгляд на брата опустила. Побелели её губы до синевы холодной. Метнулись две дорожки мокрые по щекам вниз — и слёзы оставили на рубахе её два тёмных пятнышка.

— Он мёртв, Леден, — шепнула она едва слышно. — Тут нельзя помочь. Даже ты не сможешь.

Леден наконец посмотрел на Чаяна, и забилось дыхание в груди ворохом сухого песка. Мёртв ведь — и правда. Умер уже тогда, верно, как не отбился он ещё от княжича с ватажником его. И стылые глаза брата смотрели перед собой, выделяясь ярко на перемазанном в бурой крови лице. Елица заплакала тихо, опустив голову, подтянув к груди колени. Рыдания её всё разрастались, становились громче. А в голове Ледена не было ни единой мысли. Ни единого проблеска. И боль билась уж не в кисти порезанной, а может, и сломанной даже, а по телу всему — такая же сильная.

— Ты ранен, — Елица качнулась к нему теплом своим, подалась всем телом. — Леден. Слышишь меня? Кровь льёт.

Он поймал её лицо в ладони и рванул в себе. Вдавил в грудь свою, просто желая, чтобы она была рядом с ним, касалась его и дышала ему в шею. Цеплялась пальцами за рукава и уговаривала, уговаривала отчаянно — поберечься. Она вырывалась, проклиная его, укоряя невесть в чём. Убирала руки его и прижималась вновь — сильнее. Плакала — и слёзы влагой тёплой оседали на коже, даруя странное облегчение.

— Я люблю тебя, Елица, — пробормотал Леден в её макушку первое, что пришло в голову после гулкой пустоты.

Она замолчала, просто осев в его руках неподвижным кулём. Он чувствовал, как вздымается её спина под ладонью. Второй рукой он уже и пошевелить не мог. Княжна держала его поперёк пояса крепко — и губы её касались шеи — влажные, дрожащие.

Гомонили озадаченно кмети снаружи. Разгорался вновь костёр, почти затоптанный. Освещал стены шатра неподвижного и фигуры воинов, что неспешно ходили по устланной телами поляне. Они как будто не знали теперь, что делать. За что схватиться вначале.

Зато Леден знал теперь, что будет дальше. Что ещё должно им сделать — вдвоём с Елицей. И тогда… Может, тогда хоть немного полегчает на душе.