12

Несса

После встречи с Миколаем мне кажется, будто меня освежевали. Его свирепые голубые глаза словно проникают мне под кожу, обнажая каждый нерв. Затем он тычет взглядом во все самые чувствительные места, пока это не становится невыносимо.

Он ужасает меня.

И тем не менее он не настолько отвратителен мне, как должен был бы.

Миколай приковывает мой взгляд, и я не могу отвести глаз. Каждый дюйм его лица запечатлен в моей памяти — от того, как падает на правую щеку прядь светлых волос, до ямочки над верхней губой и напряженных плеч.

Когда он взял меня за руку, я с удивлением почувствовала, какими теплыми были пальцы, сжимающие мою ладонь. Словно я ожидала, что они окажутся липкими или покрытыми чешуей. Но вместо этого увидела сильную и ловкую руку артиста. Чистые, коротко подстриженные ногти. И лишь одно выбивалось из красивой картинки — отсутствующая верхняя фаланга на мизинце левой руки.

Миколай не единственный, у кого не хватает трети пальца. То же и у другого моего стража — темноволосого и симпатичного парня по имени, кажется, Марцель. Я заметила это, когда он курил под моим окном. Искалеченной рукой поляк предложил сигарету Кларе, но та покачала головой и поспешила назад в дом.

Я достаточно пожила среди гангстеров, чтобы понимать, что подобное часто служит в качестве наказания. Такое практикует якудза[21]. И русские тоже. Еще они удаляют татуировки, если солдата понижают в должности, или клеймят его знаком бесчестия.

У меня не было возможности разглядеть, что представляют собой татуировки Миколая — у него их довольно много. Больше, чем у обычного бандита. Должно быть, они что-то значат для мужчины.

Меня снедает любопытство, и это неправильно. Меня раздражает то, как сильно Миколай притягивает к себе. Это словно гипноз. Унизительно вспоминать, как легко я согласилась на этот вальс. Он использовал мою любовь к танцам, чтобы добраться до меня, и, вернувшись к реальности, я не могла поверить, как легко поддалась.

Этот человек мой враг. Я не должна забывать об этом ни на секунду.

Он ненавидит меня. Ненависть сочится из него при каждом взгляде на меня.

Может, это прозвучит слишком сказочно, но раньше меня никто и никогда не ненавидел — точно не так, как Миколай. Меня никогда не задирали и даже не оскорбляли — во всяком случае, не в лицо. Никто не смотрел на меня с омерзением, словно я какое-то насекомое, словно я куча горящего мусора.

Я всегда стараюсь быть веселой и милой. Я почти патологически не переношу конфликты. Мне необходимо быть любимой.

Мне не по себе от взгляда Миколая, мне все хочется доказать, что я не заслуживаю его презрения. Мне будто необходимо урезонить его, хоть я и понимаю, что это невозможно.

Это так жалко.

Хотела бы я быть храброй и уверенной. Хотела бы я не переживать из-за этого.

Меня всегда окружали любящие люди. Мои родители, мой старший брат — даже Риона, которая, конечно, та еще колючка, но я знаю, что в глубине души я не безразлична своей сестре. Прислуга в доме балует и обожает меня.

Теперь меня вырвали из этого кокона, и кто я без него? Слабая и напуганная девочка, которая настолько одинока, что готова снова поужинать со своим похитителем, лишь бы с кем-то пообщаться.

Это ненормально.

Мне нужно понять, как выжить здесь. Найти, чем себя отвлечь.

Так что, проснувшись на следующее утро, я собираюсь исследовать дом.

Я едва успеваю сесть в кровати, как Клара уже приносит поднос с завтраком. Ее лицо светится надеждой и ожиданием. Должно быть, кто-то сказал ей, что я согласилась есть.

Верная своему слову, я сажусь к столику у окна. Клара ставит передо мной еду, кладя мне на колени льняную салфетку.

Пища пахнет невероятно, и я еще более голодная, чем вчера. Набрасываюсь на яичницу с беконом и набиваю рот картошкой.

Мой желудок словно медведь, пробудившийся от зимней спячки. Он хочет получить все, абсолютно все.

Клара так довольна видеть меня уплетающей картофель, что продолжает уроки польского, называя все на подносе.

Я начинаю догадываться о значении каких-то связующих выражений, например, когда она показывает на кофе и говорит: «To się nazywa kawa», то я понимаю, что это, скорее всего, означает: «Это называется кофе».

Вообще, чем расслабленнее становится Клара, тем больше она начинает говорить со мной полными предложениями — скорее из дружелюбия, чем ожидая, что я ее пойму.

Раздвигая тяжелые малиновые шторы, девушка произносит: «Jaki Piękny dzień», что, я подозреваю, означает примерно: «Сегодня чудесный день». Или: «Сегодня солнечно». Чем чаще я буду слышать польскую речь, тем скорее начну ее понимать.

Я замечаю, что у Клары все пальцы на месте, и на ней нет татуировок, в отличие от людей Миколая — во всяком случае, таких, которые бы я заметила. Не думаю, что она состоит в «Братерстве», только работает на них.

Но я не настолько глупа, чтобы надеяться, что от этого девушка встанет на мою сторону. Клара добра, но мы все равно чужие. Я не жду от нее помощи.

Однако я жду, что смогу покинуть свою комнату. Миколай обещал мне, что, если я продолжу есть, то смогу ходить по дому. Везде, кроме западного крыла.

Так что, закончив, я говорю Кларе: «Сегодня я хочу выйти».

Она кивает, но сначала показывает на ванную.

Точно. Я должна принимать душ и переодеваться.

В спальне стоит гигантская ванна на львиных лапах, в которой Клара купала меня прошлым вечером. Сама ванная комната гораздо более современная, со стеклянной душевой кабиной и двойными раковинами. Я быстро споласкиваюсь и подбираю себе в шкафу чистую одежду. Я останавливаюсь на белой футболке и серых спортивках — что-то, что подошло бы для занятий физкультурой. Там есть много красивой одежды, но я не хочу привлекать к себе внимание, особенно людей Миколая.

Клара морщится, собирая с пола мою грязную одежду, потому что та заметно засалилась за последние несколько дней, хоть я и не покидала свою комнату.

«Umyję je», — говорит она.

Надеюсь, это значит «надо ее постирать», а не «я собираюсь выкинуть это в мусорку».

— Не выкидывай! — прошу я. — Мне нужен этот боди. Для танцев.

Я показываю на купальник и быстро перехожу руками от первой позиции ко второй, чтобы показать, что оно нужно мне для репетиций.

Клара кивает.

«Rozumiem», «Понимаю».

Клара настаивает на том, чтобы снова высушить и уложить мне волосы. Она делает что-то полуприподнятое, полураспущенное, с венцом из кос на макушке. Это выглядит красиво, но занимает слишком много времени, пока я изнываю от желания отправиться исследовать дом. Горничная снова пытается меня накрасить, но я отталкиваю косметичку. Я не давала согласия целыми днями ходить напомаженной.

Я вскакиваю со стула, полная решимости выйти из комнаты. Направляясь в носках к двери, я почти ожидаю, что она снова будет заперта. Но та легко открывается. Я свободно могу идти по коридору без сопровождения.

На этот раз я заглядываю в каждую комнату, которую прохожу мимо.

Как и в большинстве старых особняков, в этом полно комнат, служащих собственным странным целям. Я вижу музыкальную комнату с огромным фортепиано по центру — его крышка слегка приоткрыта, а ножки украшены искусной резьбой с растительным орнаментом и инкрустацией. В следующей комнате стоит несколько мольбертов, а стены увешаны пейзажами, нарисованными, возможно, прошлыми обитателями. Еще здесь есть три или четыре спальни, каждая из которых декорирована в своем цвете — моя «красная», а другие сделаны в оттенках изумрудного, сапфирового и золотого цветов. А также несколько гостиных и кабинетов и небольшая библиотека.

В большинстве комнат сохранились оригинальные обои — некоторые местами отслаиваются, другие повреждены водой. Бо́льшая часть мебели тоже осталась от предыдущих владельцев — изысканные шкафы, мягкие кресла и кушетки, перламутровые столики, позолоченные зеркала и лампы от «Тиффани».

Моя мать убила бы за возможность прогуляться здесь. Наш дом современный, но она обожает исторический декор. Уверена, она назвала бы мне имена всех дизайнеров мебели и, возможно, даже художников на стенах.

При мысли о маме мое сердце сжимается. Я почти ощущаю ее пальцы, заправляющие выбившуюся прядь волос мне за ухо. Чем она занимается прямо сейчас? Возможно, тоже думает обо мне? Боится за меня? Плачет? Знает ли она, что я жива, потому что так ей подсказывает материнское сердце?

Я трясу головой, чтобы развеять эти мысли.

Так нельзя. Я не могу погрязнуть в жалости к себе. Мне нужно исследовать дом и окрестности. Мне нужно придумать какой-то план.

Так что я захожу в каждую комнату. Под этим подразумевается какая-то стратегия, но вскоре я снова растворяюсь в красоте.

Мне не хочется этого признавать, но это место потрясающе. Я могла бы часами разглядывать каждую комнату — такие замысловатые здесь интерьеры, а узоры следуют один за одним и накладываются друг на друга: расписные фризы и тканые ковры, фрески и дверные обрамления. Нет ни одного зеркала или шкафа, которые не были бы так или иначе украшены резьбой.

Я почти не смотрю в окна, но, проходя мимо одного из них, замечаю кое-что интересное — сквозь высокие дубы и клены и еще более высокие ясени можно увидеть угол здания. Небоскреб. Сложно определить, какой именно — явно не Трибьюн-тауэр[22] и не Уиллис-тауэр[23], — но очевидно одно — я все еще в Чикаго.

Это понимание дает мне надежду. Надежду на то, что семья вскоре найдет меня.

Или что я смогу сбежать.

Я знаю, что у меня на лодыжке красуется этот проклятый браслет. Но с ним можно справиться, так же, как и с Чудовищем. Если я смогу выбраться из сада, окажусь прямо в городе. Я смогу добраться до телефона или до полицейского участка.

Думая об этом, я снова спускаюсь по лестнице на первый этаж. Я хочу исследовать сад.

Прохожу мимо обеденного и бального залов, не заглядывая в них — я достаточно насмотрелась прошлым вечером. По другую сторону бального зала находится большой вестибюль и входная дверь, высотой двенадцать футов[24]. Она выглядит так, будто понадобится лебедка, чтобы попытаться ее открыть. К тому же дверь заперта на задвижку, а значит, здесь прохода нет.

Я вижу, как из бильярдной выходит Йонас, и прячусь в ближайшую нишу, не желая с ним пересекаться. Я повстречала уже двоих солдат, и те не обратили на меня внимания, очевидно, будучи в курсе, что мне разрешено передвигаться по дому.

Но я не думаю, что Йонас будет столь же учтив. Похоже, ему нравится мучить меня не меньше, чем его боссу.

Когда он уходит, я нахожу дорогу обратно к застекленной оранжерее. Днем здесь гораздо жарче, чем ночью. И все же моя кожа холодеет, когда я прохожу мимо места, где сидел Миколай. Сейчас там пусто. Я одна, если только он не скрывается где-то в зарослях.

В отличие от той ночи, теперь дверь открыта. Я могу повернуть ручку и впервые за неделю выйти наружу.

Свежий воздух ощущается, словно 100 %-й кислород. Чистый и наполненный ароматами, он немедленно проникает в мои легкие, доставляя высшее блаженство. Привыкшая к пыли и промозглости дома, я с упоением ощущаю дуновение ветра на лице и мягкость травы под ногами. Я снимаю носки, чтобы походить босиком и почувствовать упругую землю под своими ступнями и пальцами ног.

Я внутри огороженного сада. Я бывала в знаменитых садах Англии и Франции, но они и рядом не стояли с этим буйно заросшим великолепием. Все вокруг насыщенно-зеленое, и даже каменные стены увиты плющом и клематисами. Цветочные клумбы устланы цветами. Густые живые изгороди, розовые кусты и клены теснят друг друга, едва оставляя возможность пройтись по мощеным дорожкам. Я слышу, как в фонтане журчит вода. Благодаря виду из окна я знаю, что здесь полно скульптур и купален, но все они сокрыты в этом живом цветущем лабиринте.

Мне бы хотелось провести здесь весь остаток дня, утопая в аромате цветов и жужжании пчел.

Но для начала нужно выбрать себе книгу в библиотеке, чтобы почитать ее в саду.

Так что я возвращаюсь назад, все еще босиком, оставив носки на траве.

Возле кухни я сворачиваю не туда и вынуждена возвращаться обратно в поисках большой библиотеки на первом этаже. Проходя мимо бильярдной комнаты, я слышу низкий приглушенный голос Чудовища. Он говорит по-польски с Йонасом. Они вставляют в речь английские слова, как это бывает, когда какое-то выражение проще подобрать на другом языке.

— Jak długo będziesz czekać? — спрашивает Йонас.

— Tak długo, jak mi się podoba, — лениво отвечает Чудовище.

— Mogą śledzić cię tutaj.

— Хрена с два они смогут! — рычит Миколай по-английски. Затем он выдает тираду на польском, в которой, очевидно, отчитывает Йонаса.

Я подкрадываюсь ближе к двери, и хоть я и не понимаю большую часть их разговора, Миколай так раздражен, что можно предположить, что разговор идет о моей семье.

— Dobrze szefie, — покорно говорит Йонас. — Przykro mi.

Я знаю, что это значит: «Хорошо, босс. Прости меня».

Чудовище начинает отвечать. Он говорит пару предложений по-польски, затем резко замолкает.

А затем произносит по-английски:

— Я не знаком с ирландскими традициями, но, мне кажется, подслушивать под дверью во всех странах считается неприличным.

Температура словно падает градусов на двадцать. Миколай и Йонас молча стоят в бильярдной, ожидая, пока я отвечу или покажусь.

Я бы предпочла слиться с обоями. Жаль, это невозможно.

Я сглатываю и встаю в дверном проеме, чтобы они меня увидели.

— Знаешь, я ведь всегда могу сказать, где именно в доме ты сейчас находишься, — говорит Чудовище, пронзая меня своим злобным взглядом.

Точно. Этот проклятый браслет. Меня раздражает то, как он болтается на ноге, а по ночам впивается в меня, когда я пытаюсь заснуть.

Йонаса, похоже, раздирают противоречивые чувства. Он только что получил взбучку от Миколая, но не может удержаться, чтобы не поддеть меня. Приподняв бровь, он говорит:

— Всего пару часов как вышла из комнаты, а уже вляпалась в неприятности. Я говорил Мико, что не стоит тебя выпускать.

Миколай бросает на Йонаса тяжелый взгляд, раздраженный и с намеком на то, что его подчиненный не может ему что-то «говорить» с использованием дружеского прозвища.

Интересно, понравилось бы ему прозвище, которое дала я.

Кого я обманываю? Конечно, да.

— Что ты надеешься услышать? — насмешливо спрашивает Чудовище. — Пароли от моих банковских счетов? Или от охранной системы? Я могу рассказать тебе любой секрет, и ты ничего не сможешь с ним сделать.

Я чувствую, что заливаюсь краской.

Он прав. Я абсолютно бессильна. Вот почему он разрешил мне ходить по дому.

— Я удивлен, что родители ничему не научили тебя, — продолжает Миколай, придвигаясь ко мне ближе. Он смотрит на меня сверху вниз, его лицо исказилось в презрении. — Им стоило воспитать волка, а не невинного ягненка. Это почти жестоко с их стороны.

Я знаю, что именно этого мой враг и хочет, и пытаюсь сопротивляться, но тем не менее его слова впиваются в мой мозг, как колючки.

Мой брат Кэллам умеет драться и стрелять из пистолета. Его учили быть лидером, стратегом, управленцем.

Меня же отправили на уроки танцев и занятия теннисом.

Почему мои родители не думали о том, что случится, если я когда-нибудь выйду из-под их опеки? Они привели меня в мрачный и опасный мир и снарядили книгами, платьями, пуантами…

Такое отношение действительно кажется намеренным. И небрежным.

Разумеется, они не предполагали, что когда-нибудь меня похитит жаждущий мести социопат.

Но, возможно, стоило.

— Жаль, ты не можешь дать мне отпор, moja mała baletnica. — «Моя маленькая балерина». Так было бы гораздо интереснее.

Миколай смотрит на мое перепуганное лицо.

Он наклоняет голову, словно волк, пытающийся понять мышь.

Он и пахнет как-то по-волчьи. Мускусом на звериной шубе. Голыми заснеженными ветвями. Камышом и бергамотом.

Мужчина смотрит на меня, пока я не съеживаюсь под его взглядом. Потом ему становится скучно, и он отворачивается.

Не успев подумать, я выкрикиваю:

— Вряд ли твой отец сам был примером для подражания! Отрезать палец собственному сыну!

Миколай снова поворачивается ко мне, его глаза сузились до двух щелочек.

— Что ты сказала? — шипит он.

Теперь я уверена, что права.

— Мясник отрезал твой мизинец, — говорю я. — Не понимаю, почему тебе так хочется отомстить за человека, который обращался с тобой подобным образом.

В три шага Миколай сокращает расстояние между нами. Я не успеваю отойти, и моя спина упирается в стену, в то время как он нависает прямо надо мной, дышит мне в лицо, так близко, что может укусить.

— Думаешь, он должен был холить и лелеять меня? — говорит мужчина, яростно вжимая меня в стену. — Он научил меня каждому сто́ящему уроку и никогда не щадил.

Миколай поднимает свою ладонь, и я вижу длинные, ловкие пальцы — они идеальны, не считая мизинца.

— Это был мой самый первый урок. Он показал мне, что за все нужно платить. Твоей семье тоже не помешает это узнать. Как и тебе, baletnica.

В его руке из ниоткуда возникает лезвие ножа, который он, словно фокусник, достал из кармана быстрее, чем я успела моргнуть. Оно проносится мимо моего лица так быстро, что я даже не успеваю поднять руки, чтобы защититься.

Я не чувствую боли.

Я открываю глаза. Миколай делает шаг назад, и вокруг его руки намотана длинная прядь моих волос. Он отрезал их.

Я вскрикиваю и пытаюсь понять, откуда они.

Это глупо, но мне грустно видеть в его ладони эти знакомые светло-каштановые пряди. Такое чувство, что Чудовище забрал нечто гораздо большее, чем волосы.

Я разворачиваюсь и убегаю, несясь вверх по лестнице. Смех Йонаса и Миколая звенит в моих ушах.

Я вбегаю в свою комнату и захлопываю дверь. Как будто Миколай будет меня преследовать. Как будто я могу от него спрятаться.