14
Несса
Сегодня все мужчины испарились из дома.
Я не знаю, куда они подевались. Но я уже настолько привыкла к обычным скрипам и стонам старого особняка, что вполне различаю, когда эти звуки — единственное, что остается, в то время как все шаги, хлопанье дверей, разговоры на польском и мужские смешки исчезают.
Клара еще здесь. Я слышу, как она пылесосит, а позже — как поет, вытирая пыль на первом этаже. Поэтому я точно знаю, что Чудовища нет — при нем она бы не стала распевать.
Мою дверь больше не закрывают на ключ. Я тихонько спускаюсь на первый этаж, чтобы проверить остальные двери. Они заперты на засов, включая ту, что ведет из оранжереи в сад. Я не смогу выйти без ключа.
Этого я и ожидала. Но теперь мне любопытно, где находятся ключи. Должно быть, у каждого есть свой экземпляр. Включая Клару.
Я могла бы подобраться к ней, пока горничная пылесосит. Ударить вазой по голове.
Представляю себя, словно героиню фильма. Прекрасно зная, что я на это не способна.
Я не хочу вредить Кларе. Девушка добра ко мне настолько, насколько это возможно. Она немного научила меня польскому. И защищает от Йонаса. Я слышала, как однажды ночью Клара ругалась с ним после того, как я ушла спать. Судя по невнятным ответам, мужчина был пьян. Не знаю точно, что он пытался сделать, но девушка говорила резко и настойчиво и явно пыталась не пустить этого гамадрила в мою комнату. Она сказала: «Powiem Mikołajowi!», что, я уверена, означает: «Я расскажу Миколаю».
Если я сбегу, оставшись на попечении горничной, ее могут наказать. Знаю, как они любят отрезать пальцы направо и налево, и не могу допустить, чтобы подобное случилось с Кларой.
Так что я направляюсь обратно в восточное крыло, чтобы подыскать себе в библиотеке новую книгу. Я совершаю набеги как на маленький читальный зал в своей части дома, так и на большую библиотеку на первом этаже.
Там меня ждут тысячи книг самых разных жанров: художественная и документальная проза, классические и современные произведения. Большинство литературы написано на английском, но есть и романы на французском, и даже копия оригинального испаноязычного двухтомника «Дон Кихота».
Кое-кто, похоже, пополнял местную коллекцию, потому что здесь полно переводов на польский язык, а также Lalka Болеслава Пруса и Choucas Зофьи Налковской в оригинале — эти книги я читала на одном из своих литературных курсов.
Я скучаю по занятиям в университете. И по танцам тоже. Странно думать, что мои однокурсники как ни в чем не бывало ходят по кампусу, учатся и пишут проверочные работы, пока я застряла в безвременье. Кажется, словно я здесь уже годы, хотя прошло всего две недели.
Если я пробуду тут чуть дольше, то уже не смогу наверстать упущенное. Завалю весь семестр.
Впрочем, если Чудовище меня убьет, это уже не будет иметь никакого значения.
Я изучаю содержимое читального зала, пробегая пальцами по пыльным корешкам: «Эпоха невинности», «1984», «Уловка-22», «Кукла»…
Я замираю. «Кукла» — это перевод романа Lalka.
Я снимаю ее с полки и перелистываю страницы. Затем сую книжку под мышку и несусь обратно на первый этаж, где обшариваю полки библиотеки в поисках оригинала. Вот и он — Lalka в твердой обложке с кожаным переплетом и тиснением в виде цветочного принта. Теперь у меня есть одна книга на двух языках.
Мое сердце бешено стучит после бега и того восторга, что я испытала от находки. Я беру книги наверх в свою комнату и ложусь на кровать, чтобы сравнить их. Я кладу романы рядом друг с другом и открываю их на первой главе:
В начале 1878 года, когда политический мир был озабочен Сан-Стефанским договором, выборами нового Папы и назреванием вероятности войны в Европе, варшавское купечество и интеллигенция одного из кварталов Краковского Предместья не менее остро интересовались будущим галантерейного магазина фирмы «Я Минцель и С. Вокульский».
Вот он — тот же параграф, что и на польском. Я могу читать по предложению и сравнивать. Конечно, это не то же самое, что учебник, но тоже неплохо. Много-много страниц предложений, которые я могу сравнивать, чтобы изучать лексику и синтаксис.
Польский язык чертовски сложный — это я уже поняла из разговоров с Кларой. Некоторые звуки так похожи, что я едва могу отличить их друг от друга — например, «ś» и «sz». Не говоря уже о падежах и практически противоположном порядке слов по сравнению с английским.
Тем не менее у меня полно времени, чтобы с ним разобраться.
Я лежу на кровати полдня, изучая первую главу книги на обоих языках, прекращая, только когда перед глазами уже все плывет.
Стоит мне закрыть книги, как в комнату входит Клара, неся поднос с ужином. Я поспешно сую их под подушку, чтобы она не заметила, чем я занимаюсь.
— Dobry wieczór, — говорю я. — «Добрый вечер».
Клара мельком улыбается, ставя поднос на стол.
— Dobry wieczór, — гораздо лучше моего произносит она.
— Где все? — спрашиваю я по-польски. На самом деле я говорю: «Gdzie jest mężczyźni?», то есть «Где есть мужчины?», но давайте обратимся к смыслу моего вопроса и оставим без внимания тот факт, что я выражаюсь с изящностью пещерного человека.
Впрочем, Клара вполне меня понимает. Она бросает быстрый взгляд на дверь, словно боится, что они вот-вот вернутся. Затем качает головой и говорит: «Nie wiem», — «Не знаю».
Может быть, горничная и вправду не знает. Сомневаюсь, что Миколай предоставляет ей копию своего расписания. Но Клара умна. Наверняка она понимает происходящее гораздо лучше, чем мужчины от нее ожидают. Просто девушка не хочет мне говорить. Потому что в этом нет смысла. Потому что это только создаст нам лишние проблемы.
Я сажусь перед подносом, на котором, как всегда, лежит гораздо больше еды, чем может вместить мой желудок: курица-гриль с розмарином, картофель в лимонном соусе, пассерованные брокколи, свежие булочки и еще одна небольшая тарелка, с чем-то, похожим на десерт.
Еда здесь потрясающая. Я показываю на поднос и спрашиваю: «Ty robisz?» — «Ты делаешь?».
Клара кивает: «Tak», — «Да».
Понимая теперь, сколько усилий прикладывает горничная, чтобы приготовить еду, я чувствую вину за то время, когда отказывалась принимать пищу.
— Ты восхитительно готовишь, — говорю я ей по-английски. — Тебе впору быть шеф-поваром в ресторане.
Клара пожимает плечами и краснеет. Она не любит, когда я ее хвалю.
— Ты напоминаешь мне Альфреда, — продолжаю я. — Знаешь Альфреда из Бэтмена? Он хорош во всем. Прямо как ты.
Клара улыбается своей улыбкой Моны Лизы — непостижимой, но, я надеюсь, польщенной.
— Co to jest? — спрашиваю я, показывая на десертную тарелку.
Там лежит что-то, похожее на свернутый блин, посыпанный сахарной пудрой.
— Naleśnik, — отвечает она.
Я отрезаю кусочек, хотя еще не разобралась с основным блюдом. На вкус действительно похоже на блин с какой-то сладкой начинкой из сливочного сыра. Вообще-то это гораздо вкуснее любых блинов, что я когда-либо ела в жизни — плотнее и ароматнее.
— Pyszne! — радостно говорю я. — «Вкусно!»
Клара широко улыбается.
— Mój ulubiony, — отвечает она. — «Мой любимый».
Закончив есть, я оглядываюсь в поисках своего боди. Хочу переодеться, чтобы порепетировать перед сном.
Я нахожу его в комоде, постиранное и сложенное, но не вижу остальных своих вещей — толстовки, джинсов и кед.
— Gdzie są moje ubrania? — спрашиваю я Клару.
Она краснеет и избегает моего взгляда.
— Jest dużo ubrań, — отвечает горничная, обводя рукой шкаф и комод. — «Тут много одежды».
Это странно. Почему она взяла мою одежду?
Ладно, не важно. Главное, что боди на месте.
Жаль, у меня нет нормальных пуантов. Танцевать босиком не проблема, но я не могу тренировать все, что хочу. Да и чуть больше места мне бы не помешало.
Переодевшись, я отправляюсь на разведку по восточному крылу в поисках подходящего для танцев помещения. Сюда не заходит никто, кроме меня и Клары, и я привыкла считать его своим, хотя Миколай никогда и не говорил, что я могу занимать другие комнаты.
Хорошенько все изучив, я прихожу к выводу, что лучше всего моим целям подойдет комната для рисования. Здесь самое лучшее освещение и меньше всего лишней мебели.
Около часа я переставляю все для своего удобства: перетаскиваю столы и стулья к стенке, сворачиваю древние ковры, обнажая голые деревянные полы, складываю мольберты и оставшиеся холсты, убираю принадлежности для рисования, большинство из которых все равно испорчены — тюбики с засохшей краской, заплесневелые кисти и огрызки древесного угля.
Теперь здесь полно места. Но мне все еще недостает самого необходимого.
Я спускаюсь вниз в поисках Клары. Она на кухне, отбеливает столешницы. Несмотря на перчатки, защищающие руки, кожа девушки загрубела от тяжелой работы по дому. Не ее вина, что все здесь мрачное и пыльное: содержать такой дом в порядке — непосильный труд для одного человека. Чтобы все здесь вычистить, понадобилась бы армия уборщиков. Особенно если такие идиоты, как Йонас, будут снова все пачкать.
— Клара, — говорю я, стоя в дверях, — Potrzebuję muzyki. — «Мне нужна музыка».
Немного нахмурившись, она выпрямляется.
Мне кажется, что я потревожила ее своим вопросом, но затем я понимаю, что девушка задумалась.
Спустя минуту она снимает перчатки со словами: «Chodź ze mną» — «Иди за мной».
Я следую за ней из кухни мимо бильярдной и затем вверх по лестнице в ту часть дома, где я еще не бывала. Помещения здесь тесные и ничем не украшенные — вероятно, когда-то давно здесь располагались комнаты прислуги.
Клара ведет меня на самый чердак, который располагается над центральной частью дома. Это огромное пространство, заставленное бесконечной колоннадой коробок и грудами старой мебели. Кроме того, похоже, здесь обитает половина пауков штата Иллинойс. От пола до потолка тянутся полотна старой паутины. Клара торопливо проходит прямо сквозь них. Я же следую за ней на почтительном расстоянии, не желая лично встречаться с арахнидами.
Горничная начинает копаться в старых коробках. Надеюсь, она знает, что ищет, иначе мы можем провести тут сотни лет, не изучив и половину содержимого. Передо мной мелькают пожелтевшие свадебные платья, пачки старых фотографий, вязаные детские одеялки, поношенная кожаная обувь.
Тут даже есть коробка платьев 1920-х годов, расшитых бисером, украшенных перьями и драпированных складками. Кто-то мог бы заплатить за это целое состояние. Платья выглядят так, что их впору выставлять в музее.
— Погоди, — говорю я. — Давай посмотрим.
Клара прекращает поиски, и я открываю коробку с платьями, доставая их из нескольких слоев ткани, в которые обернуты наряды.
Поверить не могу, какие они тяжелые, состоящие из множества деталей. Похоже, их шили вручную, и каждое платье — результат сотни часов труда. Материалы, из которых они сделаны, не похожи ни на что из того, что можно было бы найти в магазине в наши дни.
— Мы должны их примерить, — говорю я.
Клара дотрагивается до бахромы на юбке одного из платьев. Я вижу, что ей так же интересно, как и мне, но девушка не привыкла нарушать правила. Наряды находятся в этом доме, а значит, принадлежат Чудовищу.
Мне плевать, кому они принадлежат. Я собираюсь их примерить.
Я достаю голубое бархатное платье с длинными свободными рукавами-бабочками. Глубокий V-образный вырез спереди спускается почти до самой талии, которую подчеркивает пояс, украшенный драгоценными камнями. Я надеваю платье поверх своего боди, поражаясь тому, какое оно тяжелое. Я чувствую себя императрицей, которой необходима прислуга, несущая сзади шлейф.
Клара смотрит на платье во все глаза. Я знаю, что она тоже хочет примерить наряд.
— Давай, — соблазняю я ее. — Нас никто не увидит.
Кусая губы, девушка принимает решение и быстро снимает свою жуткую униформу. Если нужно еще какое-то доказательство того, что Миколай монстр, то тот факт, что он заставляет Клару носить этот кошмар все дни напролет, говорит о многом. Форма выглядит жутко жаркой и неудобной.
Под ней у девушки скрывается очень неплохая фигура. Она сильная и стройная, вероятно, натренированная ежедневной уборкой и поднятием тяжестей.
Клара достает длинное черное платье, с расшитым бисером лифом. Она надевает наряд, и я застегиваю его сзади. Затем девушка поворачивается, и я могу насладиться эффектом.
Платье восхитительно. Почти прозрачный сетчатый лиф с вышитыми на груди серебряными лунами и звездами. Заниженная талия, которую подчеркивает длинный свисающий серебряный пояс, похожий на тот, что можно увидеть на средневековом платье. Клара со своими черными волосами и темными глазами похожа в нем на сказочную чародейку.
— О боже, — выдыхаю я. — Это так красиво.
Я подвожу девушку к старому пыльному зеркалу, прислоненному к стене, и обтираю его руками, чтобы она лучше себя видела.
Клара смотрит на себя как зачарованная.
— Kto to jest? — тихо спрашивает она. — «Кто это?»
— Это ты, — смеюсь я. — Настоящая волшебница.
Мое платье красиво, но платье Клары буквально создано для нее. Еще никогда и никому так идеально не подходил наряд. Словно швея вдохновлялась девушкой, живущей сто лет спустя.
— Ты должна оставить платье себе, — говорю я ей. — Забери его домой. Никто про него не знает.
Я говорю по-английски, но Клара понимает суть. Она резко мотает головой и борется с молнией на спине.
— Nie, nie, — повторяет девушка, дергая ткань. — Zdejmij to. — «Сними это».
Я помогаю ей расстегнуть платье, пока Клара его не порвала. Она снимает наряд, быстро складывает его и убирает обратно в коробку.
— To nie dla mnie, — говорит девушка, качая головой. — «Оно не для меня».
Похоже, мне не удастся ее убедить.
Жаль думать, что платье будет лежать и истлевать на чердаке, когда Клара могла бы носить его и любить, как никто. Но я понимаю, что она не будет счастлива, если будет постоянно опасаться, что Миколай прознает про это. Да и куда девушке его носить? Судя по всему, здесь она проводит все свое время.
Мы убираем платья обратно в коробку, и Клара снова надевает свою униформу, еще более жаркую и колючую после того волшебного платья. Затем она просматривает еще дюжину коробок, прежде чем находит то, что искала.
— Tam! — радостно говорит она.
Клара вытаскивает одну из коробок и вручает мне. Она довольно тяжелая, и я слегка пошатываюсь под ее весом. Когда горничная поднимает крышку, я вижу десятки тонких, длинных корешков и буйство красок. Это коробка со старыми пластинками.
— Здесь есть проигрыватель? — спрашиваю я.
Клара кивает.
— Na dół. — «Внизу».
Пока я несу пластинки в бывшую комнату для рисования, Клара находит проигрыватель. Она ставит его в углу комнаты, размещая на одном из маленьких столиков, которые я отодвинула к стене. Проигрыватель такой же старый, как пластинки, и даже еще более пыльный, так что горничной приходится хорошенько пройтись по нему влажной тряпкой. Даже после того, как она втыкает его в розетку, чтобы убедиться, что платтер еще вертится, ни одна из нас не уверена, что этот древний аппарат заиграет.
Я достаю одну из пластинок и вынимаю винил из защитного футляра. Клара аккуратно кладет ее на платтер и ставит сверху иглу. Сначала раздается неприятный белый шум, а затем, к нашей радости и изумлению, вертушка начинает играть All I Have to Do Is Dream дуэта The Everly Brothers.
Мы обе начинаем смеяться, и хоть мы и перемазаны чердачной пылью, наши улыбки сияют как никогда.
— Proszę bardzo. Muzyka, — говорит Клара. — «Пожалуйста. Музыка».
— Dziękuję Ci, Klara, — отвечаю я. — «Спасибо тебе, Клара».
Она улыбается, пожимая тонкими плечами.
Когда девушка уходит, я внимательно изучаю содержимое коробки. Большая часть винила из 50-х и 60-х — не совсем та музыка, под которую я обычно танцую, но гораздо лучше, чем тишина.
Однако есть здесь и несколько пластинок с классической музыкой, а имена некоторых композиторов я даже никогда не слышала. Я проигрываю несколько штук, ища то, что подойдет к моему настроению.
Обычно я предпочитаю веселую и жизнерадостную музыку. Неприятно это признавать, но Тейлор Свифт уже много лет является одной из моих любимых певиц.
Ничего подобного в коробке нет. А многое из того, что есть, я не знаю вовсе.
Одна обложка привлекает мое внимание — одинокая белая роза на черном фоне. Имя композитора Эгельзей.
Я меняю пластинку и ставлю иглу.
Эта музыка не похожа ни на что из того, что я слышала раньше — навязчивая, диссонирующая… и в то же время завораживающая. Она навевает мне мысли об этом старом особняке, скрипящем в ночи. О Кларе в ее колдовском платье, отражающейся в пыльном зеркале. И о девушке, сидящей за длинным столом, освещенным свечами, лицом к лицу с Чудовищем.
Она напоминает мне о сказке — мрачной и пугающей. Но также и манящей. Наполненной приключениями, опасностями и волшебством.
Все мои любимые балетные спектакли основаны на сказках — «Золушка», «Щелкунчик», «Спящая красавица», «Каменный цветок», «Лебединое озеро».
Мне всегда хотелось, чтобы был балет и по самой моей любимой сказке — «Красавица и Чудовище».
Почему бы ему не быть?
Я могу его создать.
Я поставила четыре номера для Джексона Райта.
Могла бы поставить весь балетный спектакль от начала и до конца. Он был бы мрачным и готическим, пугающим и прекрасным, прямо как этот дом. Я могла бы взять все свои страхи и восхищение и направить их в танец. И он был бы невероятно прекрасен. Более реален, чем все, что я создавала раньше.
Джексон сказал, что моей постановке не хватало эмоций. Возможно, он прав. Что я вообще раньше чувствовала?
Теперь я чувствую многое. Разное. За две недели своего вынужденного затворничества я испытала больше эмоций, чем за всю предыдущую жизнь.
Я делаю звук громче и начинаю постановку танца.