Глава 46. Инсар

Глубина бессмысленности его нынешней жизни может поспорить с глубиной пропасти Прощания, в которую ступают те, чьи дни уже сочтены. Шаг, полёт, удар – и больше ничего. Нынешний Верховный всё той же рукой, нетвердеющей со временем, указал на место, приличествующее ему по происхождению. Долг. Знал бы Верховный, что исполнению этого долга никогда не суждено сбыться, потому как по телу уже разносится яд от нарушенной клятвы. Верховный не захотел слушать. И единственного «нет» хватило для того, чтобы Инсара выставили за дверь. Что ж, придётся Верховному рано или поздно узнать правду иным способом. Тогда в воздух взовьются возмущённые вопли и придётся наскоро переигрывать партию, подыскивая иного претендента на управление городом. Заодно и супруга рыжей шлюхе, которого она так жаждет.

Чёрной тенью метнулся Сафи, невероятно довольный приходу хозяина. Инсар потрепал пса за ухом, задумавшись о том, что надо будет пристроить пса перед тем, как всё зайдёт слишком далеко. Тиро, бессменный управляющий, которого Верховный подарил вместе с домом, встречал в дверях, всё так же низко и сердечно кланяясь. Хотя в глубине души он ненавидел Амджад и его жителей, всех до единого. Удивительно только, как эта ненависть не испепеляла его изнутри.

Но больше всего Тиро не любил растрачивать свой дар на ненавистных ему людей. Он не мог не вмешаться, потому что того требовала его природа, но в то же время ненавидел моменты вынужденной помощи. Его дар обнаружили совершенно случайно. Это была одна из причин, почему его взяли в услужении из нескольких десятков других. Одновременное спасение и проклятье для него – быть настолько ценным, что не иметь возможности даже умереть.

Инсар равнодушно отмечал, что всё натёрто до блеска и стоит идеально ровно на своих местах. С тем же равнодушием он прошёл бы и по загаженной нечистотами улице, настолько ему было плевать на всё происходящее вокруг. Он уселся в главном зале и согласно кивнул в ответ на вопрошающий взгляд Тиро. Представление начинается. Сейчас потянутся… Один за другим, желающие выказать своё расположение. Отказаться принять подарок нельзя, и будешь обязан потом оплатить тем же. Лица сменяли друг друга, твердя одно и то же. Вот и приятель не заставил себя долго ждать. Один из последних. Осталась лишь рыжая подстилка, но она, скорее всего, в очередной раз попытается преподнести себя с видом, будто одаряет его благословением небес, а не предлагает свою раздолбанную дырку прожжённой шлюхи.

– Примешь ли ты мой подарок, Инсар? – спрашивает Ризван, произнося стандартную формулировку.

– Приму, – губы сами выдают положенный ответ.

Глаза пристально разглядывают приятеля. Инсар старается не думать, что своими руками толкнул Артемию другу, подарил, как сувенир. Хотелось, чтобы перестало жечь внутри, но от вида Ризвана изнутри припекало только сильнее.

– Хорошо, – улыбается Ризван так широко, словно он виновник торжества и ему сейчас преподносят дары, – Тиро, пригласи подарок.

Управляющий склоняет лысую, блестящую голову и исчезает на мгновение за неприметной дверью для слуг. Через мгновение он возвращается. А сбоку от него вышагивает она, в длинном, до пят сером платье, таком же, как у других слуг. Вот только от прислуги в ней ни капли. Спокойная и собранная. Интересно, что творится внутри, какие чувства скрываются на дне синих глаз, там, в глубине… Может, они присмирели только для того, чтобы ты, обманувшись внешним спокойствием, осмелился прикоснуться и оказался бы пойман в ловушку зубов ядовитых меренг, обитающих в их глубине и вонзающихся в плоть.

А Ризван тем временем словно потешается, несколько озлобленно, как кажется Инсару:

– Обычай требует, чтобы я пришёл к тебе не с пустыми руками, друг мой. Но вот незадача, я едва шагнул на новую ступень и мне нечего дарить тебе, кроме собственного пустующего дома. Подари я его тебе, мне пришлось бы ночевать на улицах Амджада. Мне не привыкать, но не хотелось бы пачкать нынешний статус нищебродством.

– Потому ты даришь мне свою рабыню?

– Дарю, – кивнул Ризван, – но на время. Вот такой у тебя непутёвый друг…

– Даже непутёвый, но верный друг лучше врага, осыпающего тебя золотом с ног до головы. Я принимаю твой… подарок, Ризван.

– Я надеюсь, ты будешь хорошо с ним обращаться? Девчонка ценна для меня и оказалась незаменимой в некоторых вопросах.

– Я принимаю твой подарок, Ризван, – повторили губы, чуть тверже.

Приятель усмехнулся и отошёл в сторону, занимая своё место. Веселится, как всегда. Дурная привычка скалить зубы. Ризван не раз получал за свою ухмылку, так часто мелькавшую на его лице, что начинало казаться, будто она приклеена к его губам. Иногда он едва мог стоять на ногах от сурового наказания, но, похоже, что это его ничему не научило. Сверлит Инсара своими глазами и смеётся. Его белозубая усмешка скручивается вокруг головы и сжимает её, пробирается внутрь, пронзая насквозь. Но больше всего донимает показное спокойствие Артемии, полное пренебрежения. Словно всё вокруг – грязь, и она не боится в ней пачкаться только потому, что знает – она к ней не прилипнет.

Тиро услужливо интересуется, на какие работы определить новую прислугу. Хотя Инсар уверен – уже всё решил сам. И судя по посветлевшему лицу Артемии, она не страдает от тяжёлой работы. Тиро доволен. Прозорливый гад сразу почувствовал в чужачке родственную душу и будет нарочно выделять её среди всех прочих, просто потому что понял, как появление девчонки здесь всколыхнёт всё.

– Пусть остаётся здесь.

Пёс возле ног встаёт и вытягивает морду в сторону Артемии, втягивая носом воздух. Огромный монстр довольно виляет хвостом, глядя на неё. И недовольство закручивается чёрной спиралью внутри. Понравилась даже его злой псине, приглянулась волкодаву. Не сомневался, что это далось ей легко, без особых усилий. Так же легко, как запустила свои маленькие ручонки вглубь его грудной клетки и продолжает там что-то настраивать под себя. Не выходит из головы. А теперь, благодаря Ризвану, будет невероятно сложно избавиться от образа, въевшегося под кожу, и так же трудно будет удержаться вдали. Что за игру затеял приятель? Резко навалилась усталость. От всего: от чужих игр и алчных интересов кого-то другого… В то время как ему больше всего на свете хотелось… невозможного. Так же, как раньше.

Ткачиха не появилась. Упустит возможность? Не верилось. Скорее всего, чёрная ткачиха надумала опоздать, чтобы приковать внимание всех присутствующих к себе. Ей всегда было мало внимания, жадная, большеротая сука глотала его так, словно пыталась наполнить пустоту внутри. Говорят, что ткачихи продавали своему богу не только тело, но и душу.

И глядя в чёрные глаза Айяры, ему верилось, что это на самом деле так. Хотя рыжая изо всех сил изображала влюблённость и болезненную страстную одержимость. Будто он был желанным призом, ради достижения которого она не жалела сил. Верховный решил, что нужно объединить кланы. Клан ткачих быстро набирали значимость. Там, где нельзя было пройти напролом силой, можно пролезть, как «бесшумные», нажать, выпытать желаемое, словно «бездушные», можно было охмурить, наплести липкой, вязкой паутины, словно «ткачихи».

Брак – всего лишь сделка. Такая же, какую совершали сотни правителей до него и такую же заключат многие сотни – после. Ткачиха же усердно изображала пылающие чувства. Или завернула саму себя в собственный кокон лживых видений так, что поверила в них? Плевать… Вереница дарителей подошла к концу. Остались только самые близкие, приглашённые к столу.

Краем глаза Инсар наблюдал и слушал, ловил мельчайшие звуки, производимые Артемией. Усмехнулся: он сейчас напоминал себе подыхающего в пустыне от жажды, ловящего пересохшими губами редкие дождевые капли. А она словно не замечала его, зато часто смотрела на приятеля, Ризвана. Притом так задумчиво, словно ломала голову над загадкой, бывшей ей не по силам. Балагур быстро нашёл путь к сердцу занозы? А хоть бы и так. Какое ему до этого дело? Никакого… Тихий шёпот внутри головы, вкручивающийся в сознание со скрипом ржавого колеса – лжёшь…

Нетерпеливо махнул рукой, подзывая Тиро.

– Пусть новенькая нальёт вина.

– Не самая удачная идея, у неё… – цокнул Тиро, но осёкся и склонил голову, выполняя приказ, шепнул пару слов Артемии. Та скользнула в указанном направлении без всякого выражения на лице. Только чуть брезгливо поджала губы, когда тяжёлый металлический кубок стукнул о деревянную поверхность стола. Или ему показалось? Кувшин она держала странно, удерживая его вес левой рукой, правой лишь аккуратно придерживая горлышко. С чего бы это? Она же правша? Взгляд переместился на запястье. Инсар резко выбил кувшин из рук девушки и сжал запястье, разглядывая рану.

– Что это? – обратился он к Ризвану.

– Мне досталась рабыня, необученная хлопотать по хозяйству.

– И, таким образом, ты решил научить её чему-то?

– Я? Я не приложил к этому ни малейшего усилия. Неуклюжая…

Ризван ухмыльнулся. Инсар впился взглядом в обожжённую кожу приятеля и вспомнил его слова о том, что Артемия готова в огонь сунуться, лишь бы не позволять кому-то касаться себя. Тогда он решил, что это сказано приятелем для красного словца. Сейчас понимал, что в сказанном правды было намного больше. Если только не всё.

– Тиро! Займись…

– О, я уже помог новой прислуге, – услужливо улыбнулся управляющий.

– Ты называешь это помощью?

– Да-да… Когда она появилась здесь, всё было намно-о-ого хуже.

Намного? Куда хуже? Большой палец сам начал поглаживать нежную белую кожу, граничащую с новой, возникшей на месте ожога. Всё ещё блестящей и туго натянутой, нежно-розовой. Артемия недовольно выдернула запястье из захвата его пальцев и отошла за новым кувшином. Внутри обожгло злостью.

Двери распахнулись и в зале появилась «чёрная ткачиха». Как он и предполагал, она опоздала, чтобы взоры всех присутствующих были обращены на неё. Липкой патокой сладкий голос втекал в уши, словно запечатывая их и делая глухими к остальным звукам. Если это и есть хвалёное мастерство ткачих, то у него оно вызывало лишь тошноту и омерзение. Но не мог не заметить, какими влажными и осоловелыми становились взгляды прочих мужчин, без выдержки «бессмертных», нарабатываемой с ранних лет. Что там прошептала ткачиха?

– Примешь ли ты мой подарок, Инсар?

– Приму.

– Я дарю тебе себя, – едва слышно прошептала Айяра, старательно изобразив смущение и, вызвав яркий румянец стыда на щеках так, словно впервые предлагала себя мужчине.