Глава 2 · Эйрик

За несколько дней до событий в избе Мираны

— Пора бы что-то предпринять! — возмущённо произносит ярл Скель, сын Хальвора, поднимаясь и резко тряся рукой. — Нельзя просто сидеть и ждать, пока зло, которое пришло через западные горы, настигнет наши земли.

После этого заявления все начинают гудеть, голоса накатывают волной, перекрывая друг друга, а пламя дров в костре в центре главного дома ярла Скеля тихо потрескивает, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Именно у него собрался совет ярлов и сам конунг.

Запах дыма, сырого дерева и оружейного железа висит в воздухе. Теперь конунг Сигмар сидит возле костра, рядом с ним молодая жена, а спереди полукругом сидят ярлы так, чтобы правитель мог каждого видеть.

— Оно уже настигло мои земли! — с претензией вопит ярл Брон, сын Гуннара. — Ты не забыл, Скель, что мои земли на западе⁈ Я уже пострадал! — подчёркивает значительно, ударяя ладонью по колену. — И пока вы здесь сидите и точите свои языки, мои люди там умирают!

Это заявление даёт новый виток криков и даже матов. Кто-то вскакивает, кто-то спорит, не слушая других. Все эмоционально обсуждают происходящее, перебивая и обвиняя друг друга.

И пока никто не знает, с каким именно врагом столкнулся ярл Брон, никто и не спешит конструктивно решать его проблемы.

И тогда конунг поднимает руку, требуя тишины. Но случается это далеко не сразу — напряжение в зале приличное, тяжёлое, словно перед бурей.

— Для начала нам нужно узнать, с каким именно врагом мы имеем дело, — произносит конунг внушительно, и его голос постепенно перекрывает шум. — Да, земли Брона подверглись нападению. Но враг приходит ночью и уходит на рассвете и не оставляет ни единого следа. И забирает с собой всё, даже мёртвых, оставляя за собой только пустые деревни и поселения, — подчёркивает он важность обсуждаемой темы, давая словам осесть.

— Мы пытались понять, с чем имеем дело, — уважительно обращается Брон к конунгу, уже сдержаннее. — Но все воины, которые были посланы на разведку, не вернулись.

И это не добавляет ответов, а только множит их. В зале на мгновение повисает тишина, тяжёлая и тревожная.

— Поэтому мы здесь и собрались, чтобы найти решение. И понять, с чем мы имеем дело, — произносит конунг, и начинается очередной виток обсуждений, но уже осторожнее, с оглядкой.

— Где твой брат? — неожиданно со спины слышу голос отца и хмыкаю.

— А откуда мне знать? — ровно произношу, не поворачиваясь, и отец встаёт рядом.

Он недоволен — это сразу видно по нахмуренным бровям и сложенным на груди рукам. От него идёт знакомое давление, тяжёлое и требовательное. Он продавливает взглядом сперва меня, а как только найдётся Касар — и его тоже.

— Лучше бы тебе знать то, из-за чего мой старший сын пропускает целое собрание ярлов, — значительно, но тихо произносит отец, так, чтобы слышал только я. — Надеюсь, у него есть весомая причина.

Конечно есть. Скорее всего, упился так, что даже Тор бы позавидовал. Но такое я, конечно же, не говорю отцу — Касар не поймёт, если так в открытую сдам его.

— Но если хочешь, я могу пойти поискать? — тихо спрашиваю, пока все продолжают обсуждать.

Гул стоит такой в доме, что нас никто не слышит и не обращает внимания.

— Пусть конунг договорит, и пойдёшь, — отвечает отец. — Эйрик, что ты думаешь обо всей этой ситуации? — спрашивает неожиданно.

— Думаю, что это всё чушь, — спокойно отвечаю.

Отец пристально всматривается в мои глаза, пока я смотрю на собравшихся. Лица ярлов жёсткие, усталые, многие давно не спали нормально. А он задумывается — всегда так делает, когда потирает бороду, будто взвешивает не только мои слова, но и то, насколько я могу быть правым.

— Ты не веришь в слова ярла Брона? — тихо уточняет.

— Нет, почему. Я верю, что кто-то атаковал его земли. Но я не верю, что к этому причастна какая-то нечисть, — говорю как есть.

— То есть ты думаешь, что кто-то выжил в ледяной пустоши на западе, перешёл через горы и решил по ночам делать набеги на наши земли? — с нажимом спрашивает отец.

А я не отвечаю. У меня нет чёткого ответа, я просто смотрю вперёд, туда, где пляшут тени от костра на стенах, и он, видимо поняв, что не дождётся от меня ничего, властно командует.

— Иди найди брата.

Разворачиваюсь и выхожу из общего дома и иду к брату. Скорее всего, он там же, где мы и разошлись вчера. Как только выхожу на улицу, морозный воздух залетает за шиворот, обжигая кожу, а снег кружится вокруг меня, тихо поскрипывая под сапогами.

А поселение живёт своей жизнью: из отверстий в крыше валит дым, где-то лает собака, слышны приглушённые голоса и смех.

Избы стоят здесь относительным полукругом, плотнее к общему дому — старые, тёмные, с потемневшими брёвнами. А дальше есть и такие, которые достраивались позднее и стоят поодаль, чуть в стороне, будто не до конца принятые в общий круг. Вот именно в такую мне и нужно.

Быстрым шагом иду к ней, а навстречу мне идут местные красавицы — в тёплых накидках, с раскрасневшимися щеками, пахнущие дымом и чем-то сладким.

Они хихикают и улыбаются, смотря в мою сторону, переговариваются между собой, бросают оценивающие взгляды. Я же не лишаю девушек внимания, отвечаю им ухмылкой, но не сворачиваю с пути, зная, что если сейчас остановлюсь — потеряю время.

Дойдя до избы, стучусь.

— Касар, открой, — кричу брату.

Но отвечает мне лишь тишина. Внутри не слышно ни шагов, ни возни, только слабый запах эля просачивается наружу.

— Спит, что ли? — бубню себе под нос.

Толкаю дверь, и она открывается. Ухмыляюсь, а когда вижу на шкуре лежащего голого брата, а справа девушку, которая закинула ногу ему на поясницу, а слева ещё двоих, понимаю, что стучать было бесполезно.

Вокруг ещё валяются бутылки от эля, перевёрнутые чаши, одежда вперемешку со шкурами. Хмыкаю, подхожу к старшему брату и пинаю его в ногу.

Он что-то бурчит, но не просыпается.

Ну ты сам напросился. Нахожу на кухне деревянное ведро и, выйдя на улицу, набрав из колодца воды, захожу обратно. И щедро поливаю их ледяной, бодрящей водой.

— Кто посмел⁈ — вопит Касар, подрываясь с пола, путаясь в шкурах и чужих руках.

И как только он фокусирует на мне пьяный взгляд, мутный и злой, собираю его одежду и вручаю ему в руки. Девушки тоже просыпаются, кто с визгом, кто с сонным смешком, и торопливо прикрываются тем, что находят под рукой. В избе пахнет элем, потом и вчерашним безрассудством.

— Ты что, совсем уже бессмертный⁈ — наезжает он.

— Тебя отец ждёт, — скалюсь в ответ. — Вообще-то собрание уже началось.

Брат нехотя начинает, не спеша, одеваться, явно надеясь, что я сейчас передумаю и отстану. Но я никуда не ухожу, стою и смотрю, пока он ворчит себе под нос.

— И вообще-то я не твой тралл, чтобы тебя будить, — показываю взглядом, как далеко он может засунуть своё недовольство.

И, не дожидаясь его, выхожу из избы. Мороз тут же кусает лицо, дыхание вырывается облачками пара. А он показывается через пару минут, уже одетый.

Сразу щурит глаза от солнца и спрашивает:

— А может, вначале похмелимся?

И такая надежда в его голосе мелькает, почти детская, что я с удовольствием обламываю его.

— Вон снег, — киваю, показывая, что опохмела тут много.

И он, поняв, что времени в обрез, зло выдыхает, натирает лицо снегом до покраснения и мы идём в общий дом на собрание.

— Что? — спрашивает брат, когда ловит мой недовольный взгляд. — Ты что, обиделся, что вчерашняя светловолосая пошла ко мне? — усмехается он, явно нарочно.

— Да плевать мне на ту светловолосую. У меня есть женщина мечты, — отвечаю как есть, не сводя взгляда с дверей общего дома. — Которую я рано или поздно заполучу, — с воодушевлением заканчиваю.

— Ага, — хмыкает брат. — Ты не забывай, что вместе с ней ты получишь смертный приговор. Тебе отрубят голову в лучшем случае, а в худшем сделают кровавого орла.

На это ответить нечего. Он прав.

Но я не могу на неё не смотреть и не хотеть забрать себе. И когда мы возвращаемся на собрание, взгляд сам собой устремляется к молодой жене конунга.

Она, как молодая орлица, красива, упряма, с гордо поднятой головой. А он — как медведь на склоне лет, тяжёлый, суровый и грубый, будто высеченный из камня.

Зачем она ему? Он же даже оценить её по достоинству не может. Возраст не позволит.

— Не пялься так, — бросает нервно Касар. — Я отсюда хочу уйти живым, — добавляет тише, чтобы не привлекать к нам внимание.

А мой взгляд против воли кружит: от неё — по залу и опять к ней, будто тянет обратно силой, сильнее здравого смысла.

— Просто прошло три зимы с последней нашей встречи. И скажу честно, — тяжело вздыхаю, — за это время она похорошела.

— А ты поглупел, — хмыкает брат.

И в этот момент к нам подходит отец, и я увожу взгляд, чтобы он не заметил моих гляделок, не увидел того, что слишком легко может обернуться бедой.

— Опять нажрался, как будто тебе сам Один наливал, — возмущённо произносит он, смотря в упор на брата, так, что вокруг будто становится тише.

А тот не юноша, чтобы взгляд прятать, смотрит в глаза родителю упрямо и вызывающе, с той самой искрой, которая всегда доводила отца до бешенства. Но это не спасает его от ворчания отца, тяжёлого и давящего, как каменная плита.

А потом он произносит фразу, которая заставляет нас с братом напрячься. Не крик, не угроза — хуже. Слишком спокойный тон.

— Я скоро начну, а вы смотрите не облажайтесь, — строго произносит он и отворачивается, будто решение уже принято и обсуждению не подлежит.

А мы с братом синхронно сжимаем в руках медальоны, висящие на шеях. Холодный металл впивается в ладони, знакомо и тревожно, напоминая о том, что просто так отец ничего не говорит.

Что он задумал?

Переглядываемся с братом, коротко, молча, и в этом взгляде больше вопросов, чем слов. А отец тем временем привлекает внимание конунга, и гул в зале постепенно стихает.

— Мой конунг, у меня есть предложение, как можно выяснить, кто наш враг, — неожиданно для всех произносит отец, когда конунг даёт ему слово.

— Ты, ярл Свард, славишься своим умом, поэтому мы с удовольствием тебя выслушаем, — произносит конунг Сигмар.

А отец обводит взглядом всех ярлов, подходя к очагу. Он идёт медленно, размеренно, будто даёт каждому время приготовиться к тому, что сейчас прозвучит. Огонь отражается в его глазах, делая взгляд ещё жёстче.

— Что-то отец слишком напряжён, — шепчет мне на ухо, склонившись, брат.

И я не могу с ним не согласиться. Тема сборов важная, но ранее мой ярл так не нервничал. Обычно он держится увереннее, хладнокровнее. Но моё внимание всё равно рассеивается.

Я смотрю то на отца, то на неё. На ту, что демонстративно отворачивается каждый раз, когда наши взгляды встречаются, будто бросает мне немой вызов.

Я ухмыляюсь и не расстраиваюсь.

«Ничего, я заставлю тебя смотреть мне в глаза, когда-нибудь», — мысленно обращаюсь к жене конунга, чувствуя, как внутри поднимается упрямое, опасное желание.

— Если многоуважаемый ярл Брон, сын Гуннара, говорит о том, что враг не человек, то я ему верю, — раскатисто начинает отец. — Я вам скажу больше… — выверенная пауза, во время которой в зале слышно лишь потрескивание дров. — Ходят слухи, что за горами на западе небо стало чёрным. Но это лишь слухи.

При этом он ходит перед костром и заглядывает будто невзначай в глаза слушающих его ярлов. Двигается медленно, размеренно, словно высчитывает шаги. Пламя облизывает края очага, бросая отблески на его лицо, и от этого взгляд кажется ещё тяжелее.

Кто-то хмыкает, кто-то отводит глаза, а кто-то, наоборот, проникается его словами и слушает внимательно, не перебивая. Что-что, а рассказывать отец умеет — он умеет держать паузу, умеет заставить ждать.

— Я тебя уважаю, ярл Свард, — с почтением говорит Скель, но в голосе уже слышится раздражение. — Но можно уже к сути твоего предложения, а то сказок нам уже ярл Брон рассказал.

Отец смотрит на него хищно, словно на добычу, но на лице не дрогнул ни один мускул. Ни гнева, ни обиды — только холодная уверенность. И в этом он тоже хорош: умеет не показывать, когда его задели.

— Если коротко, единственный, кто может подтвердить или опровергнуть слухи о том, что враг является не человеком, — это тот, кто обладает магией, — подытоживает мой ярл, словно бросая камень в воду.

И начинается. Крики, споры, ругань. Кто-то вскакивает, кто-то машет руками, перебивая соседа. Слово «магия» режет слух, как нож. Ожидаемо все реагируют очень остро на эту тему.

А мы с братом переглядываемся и не понимаем, к чему это отец всё затеял и зачем он лезет туда, где лучше было бы промолчать.

— Успокоились! — кричит конунг.

И все затихают почти мгновенно, будто кто-то резко перерезал шум. Слово конунга — закон. И уже не так уверенно он смотрит на отца, в этом взгляде появляется настороженность, но всё ещё даёт ему возможность высказаться до конца.

— Эти твари чувствуют друг друга, — исправляется отец, будто подбирая слова осторожнее, — и это слышно даже в его голосе.

И это уже приемлемо. По залу проходит шёпот, менее агрессивный. А для нас с братом хорошо, что он хоть нас тварями не называет, и на этом спасибо.

— Но в Аскадии нет носителей магии, — произносит конунг. — Их всех истребили, а те, кто спасся, покинули наши границы.

— Прошёл слух, что у подножья гор на юге всё-таки объявилась ведьма, — говорит отец, и в зале будто что-то ломается.

На это ярлы реагируют скептически, кто-то даже смеётся.

Что это за ведьма такая должна быть, чтобы рискнуть поселиться возле наших границ?

Самоубийца?

Или настолько уверенная в себе, что не боится смерти?

— Вздор! Она что, обезумевшая? — кричит Скель, перекрывая остальных.

— Ты знал о том, что отец вообще будет вести этот разговор? — спрашивает старший брат тихо, почти не шевеля губами.

— Нет. Если бы знал, то попытался бы напиться и спать, как ты, — цежу сквозь зубы, не сводя взгляда с отца.

— С разговорами о магии на собрании ярлов лучше не появляться, — с раздражением и с оскалом на лице подытоживает Касар, не сводя взгляда с отца.

А я снова, пользуясь суматохой, смотрю на жену конунга. А она, соблазнительница такая, смотрит на меня — спокойно, прямо, будто не замечает ни напряжения в зале, ни того, сколько взглядов сейчас готовы нас словить на запретном.

А у меня уже картинки в голове, как я её зажимаю возле стены, как…

— Мои сыновья найдут её, — возвращает меня из мечтаний голос отца.

Так резко и внушительно, что фантазии сразу отходят на второй план, будто их ножом срезали. И в придачу все резко поворачивают головы в нашу сторону.

Взгляды тяжёлые, оценивающие, недоверчивые.

Отец подходит и кладёт руки нам на плечи, словно ставит печать на уже принятом решении.

— Отец, это как понимать? — шипит Касар тихо.

— Вы мои сыновья, вот вам возможность проявить себя. Не подведите, — с гордостью в голосе произносит отец, и в этой гордости слышится не только вера, но и приказ.

Он отходит, и конунг смотрит на нас пристально, долго, словно взвешивает на ладони нашу ценность. А я вынужден опустить глаза в пол, чтобы он не заметил, как я смотрю на его жену. Ведь взгляд сам собой уходит к ней, тянется, будто живёт отдельной жизнью.

— С чего ты решил, что твои сыновья справятся? — спрашивает конунг, и в его голосе уже нет прежней уверенности.

— Скажем так, они очень хорошие следопыты, — уклончиво отвечает отец, не вдаваясь в детали.

Наш секрет он точно не раскроет. Не здесь и не сейчас. Так что пусть мы будем лучшими следопытами в глазах всех, пока это выгодно.

— Пускай идут за своей ведьмой, — отмахивается Скель снисходительно, будто речь идёт о пустяке. — А я соберу своих воинов и отправлюсь с Броном сражаться с врагами. Пока сыновья ярла Сварда будут бегать за заблудившейся ведьмой.

Скель уходит с гордо поднятой головой, демонстративно не оборачиваясь. Кто-то одобряет его слова кивками, кто-то хмурится и перешёптывается. Но уже ничего не вернуть — решение принято вслух, при всех.

Отец опять подходит к нам.

— Не подведите, — даёт он напутствие, тихо, но так, что это звучит тяжелее любого приказа.

— Мы можем взять воинов? — спрашивает брат.

— Нет, конечно, — строго отвечает отец, даже не раздумывая. — Вы вдвоём быстрее её найдёте, не привлекая к себе лишнего внимания. Только смотрите, чтобы вас никто не видел. А уже после вас будут ждать пять лучших наших воинов в ближайшем поселении. Там вы передадите её, и они сами её доставят. Мы же не хотим, чтобы эта нечисть провела с вами больше времени, чем потребуется?

В его голосе ни сомнений, ни колебаний — всё продумано заранее, взвешено и решено ещё до собрания. Не просьба. Распоряжение.

— Нет, отец, — синхронно отвечаем с братом.

Касар, как и я, шокирован этим внезапно возникшим испытанием. Не самим приказом — мы к ним привыкли.

Но нам с братом только и остаётся, что смириться, ведь приказы отца не обсуждаются. Особенно если он твой ярл. Особенно если сказаны при всех, перед конунгом и другими ярлами. Отступать уже некуда.

Да мы и не против. Жаль, конечно, что пока кто-то будет сражаться, проливать кровь и ковать себе имена, мы вынуждены искать странную ведьму в лесу.

А ведь так хочется настоящего боя и приключений, о которых будут помнить в веках…