Глава 19

Дикарь

Лихорадка отступила, и головная боль понемногу успокаивается. Но суставы всё еще ломит, и любое движение дается с трудом. Однако всё это меркнет, когда я вижу ее… спящую рядом со мной. Бархатная щечка безмятежно покоится на маленькой ладони. Тихое сопение слегка касается моей кожи, и я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть ее. Она не сбежала, хотя могла… Неужели после всех грубостей кареглазка разглядела во мне что-то большее, нежели дикого зверя, которому хватило одного взгляда тогда в лесу, чтобы сорвало голову от желания обладать ей?

Я знаю этот лес так же хорошо, как и каждый шрам на своем теле. Я очнулся здесь, не помня своего прошлого, и другой жизни не знаю. Весь мой социум составляла стая волков, по какой-то причине принявшая меня, и небольшое поселение индейцев — каждый из них стал для меня членом семьи. Мое изувеченное тело нашли волки и — удивительно — не тронули меня, а, наоборот, привели помощь в лице индейцев, которые принесли меня в деревню и помогли возродить мою разбитую душу из пепла. Прошлую жизнь я не помнил, но по наличию многочисленных шрамов на моем теле было ясно одно — меня хотели убить. И после того, как бабушка Тиса вытащила мой зад с того света, я не стал даже пытаться добраться до темных уголков своей памяти, чтобы вспомнить причину их появления. Я больше никогда не подпускал к себе людей. Каждый был для меня потенциальным убийцей. Врагом. Предателем. Этот дикий лес стал моим домом, поэтому всех охотников и браконьеров я прогонял со своих земель. А придурковатые туристы, насмотревшиеся фильмов и приезжавшие сюда в поисках оборотней и вампиров, сами же пускались в бегство, стоило мне появиться в их поле зрения. Все они для меня были чужаками, а чужакам не место в моем доме.

Но появление молодой художницы перевернуло привычную дикую жизнь вверх дном. Она была другая. Непохожая на прочих. Обладающая какой-то притягательной силой. И она притянула меня в ту же секунду, когда я увидел её в своём лесу. Я чувствовал себя оголодавшим волком, перед которым стоит желанная жертва. И если упустить ее, то тебе грозит удушье от необузданного вожделения. Это невозможно объяснить словами, такое происходит на интуитивном уровне.

Мне еще не доводилось видеть, чтобы городской человек настолько растворялся в природе, не замечая ничего вокруг. Я наблюдал за каждым взмахом ее кисти, за трепетно вздымающейся грудью. Хрупкие плечи прекрасной незнакомки завораживали, и во мне пульсировало неистовое желание прикоснуться к ней. Она словно шаровая молния, которая пронзила мой разум насквозь. Такой тяги я никогда не испытывал, и это желание лишило меня контроля. Я не должен был подходить, но мне просто необходимо было увидеть ее глаза. Я нуждался в этом больше, чем в свежем воздухе. Но когда в них я разглядел ужас, мной овладел обжигающий гнев. Я видел в ней прекрасный цветок, а она смотрела на меня как на чудовище. А ее последующая реакция еще больше разожгла во мне ярость. И девушке пришлось познакомиться с моей животной стороной, ведь она сама спровоцировала ее появление, когда решила бежать.

Но сейчас она рядом. И я не отпущу ее, даже если придется связать и держать силой. Она моя. Моя истинная женщина. Такая же вспыльчивая и дикая. Девушка, которой хочется овладеть. Которая пробуждает все мои первобытные инстинкты. Обостряет все чувства и ощущения, как кайенский перец. Она жгучая смесь из непокорности и красоты…

Я не могу сдержать своего порыва и дотрагиваюсь до её пухлых губ, которые на вкус как самая сочная и спелая черника. Нежно скольжу кончиком пальца по округлой ложбинке, и тело сводит голодной истомой. Очерчиваю острый подбородок, спускаюсь по изящной шее и останавливаюсь возле пульсирующей яремной вены, что с каждой секундой ускоряет свой ритм ещё больше. Поднимаю взгляд и встречаюсь с большими глазами цвета темного шоколада.

— Красивая, — срывается хриплым шепотом с моих пересохших губ.

Ее щеки тут же вспыхивают, и она в смущении прячет глаза за пышными ресницами. Нежная, как первая поступь весны. Хочу ее до безумия, но боюсь снова оттолкнуть, напугать. Хочу, чтобы она сама желала меня. Однажды я взял ее силой, но теперь недоверие в любимых глазах преследует меня и напоминает о моем варварском поступке.

Кареглазка неспешно присаживается на кровати, скрестив ноги, и поправляет непослушные темно-ореховые локоны. Она не боится меня, не пытается отдалиться, и я наслаждаюсь ее близостью.

— Ты бы поаккуратнее с комплиментами, ведь теперь говоришь не на аборигенском языке, — лукаво произносит эта лисица.

В ответ я лишь вопросительно изгибаю бровь.

— Ты перенёс сильную лихорадку, и, по всей видимости, из-за такого стресса в организме произошли изменения, и ты вспомнил свой родной язык, — поясняет она мне, словно бестолковому ученику.

Услышанное повергает меня в откровенный шок, и я в считанные секунды подрываюсь с кровати, но жгучая боль пронзает меня, подобно сотням острых дротиков, лишая возможности подняться на ноги.

— Уф-ф-ф, — вырывается сквозь сжатые зубы.

Приложив усилие, я всё же принимаю сидячее положение, стараясь заглушить встревоженное сердце, что сейчас отбивает барабанную дробь. Как такое возможно?

— Ты понимаешь меня? — мой осипший голос звучит как чужой.

— Да, — спокойно отвечает кареглазка.

Запускаю пальцы в волосы и сжимаю их на затылке, приводя мечущиеся мысли в порядок. Ирония судьбы. Меня раздражало, что она не понимала мою речь, а теперь, когда есть возможность поговорить с ней, не знаю, с чего начать.

— Тебе нужно сменить повязку. А потом я позову бабушку Тису, — она обходит кровать и берет чистые бинты с тумбы. — Встань, нужно снять старые.

Молча поднимаюсь на ноги, прикрывая глаза от болезненного жжения в теле, и развожу руки для ее удобства.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны. — Она подныривает под моей рукой и начинает развязывать старый бинт, но ей приходится приобнять меня, чтобы перехватить его.

Она такая маленькая, но от каждого ее касания по телу проходит дрожь, и, чтобы предотвратить внутреннее землетрясение, мне необходимо сгрести девушку в свои объятья и никуда не выпускать.

— И чего молчишь? — спрашивает она, не глядя мне в глаза, и, сняв окровавленные бинты, приступает к обработке ран. Новая порция острого жжения заставляет меня скривить недовольную гримасу. — Или ты можешь только, как дикарь, орать на меня?

Усмехаюсь оттого, как быстро её нежность улетучивается, сменяясь острыми зубками.

— А я смотрю, ты осмелела?!

— А стоит бояться? — Она поднимает свои огромные глазищи, что мгновенно затягивают меня в коварную глубину жгучей карамели. И я не в силах сдерживать искреннюю улыбку, погружаясь в этот омут.

— Как зовут тебя?

— Серьезно? После всего произошедшего ты вдруг решил поинтересоваться?

— Не отвечай мне вопросом на вопрос. Скажи, — требую серьезным тоном.

— Я тебе вообще не обязана отвечать, — огрызается она и вновь вызывает у меня приступ агрессии.

У нее есть такой талант: выбесить меня в одну секунду. И если минуту назад я хотел ее обнять, то сейчас ладони горят от желания придушить.

— Послушай, — стараюсь взять себя в руки. Всё еще непривычно, что она теперь понимает меня. — Мне же нужно к тебе как-то обращаться, — пытаюсь сгладить углы, она ведь ухаживает за мной и заботится.

— Не стоит, в ближайшие дни я вернусь домой. — Девушка берет в руки чистый бинт и начинает перевязку.

— Почему вдруг такое заявление?

Она замирает и медленно отстраняется, стреляя меня пронизывающим взглядом.

— Конор, у меня есть дом и своя жизнь. И я хочу вернуться к ней…

Не желая слушать о том, что она хочет уйти, я выдёргиваю из ее рук бинт и сам заканчиваю перевязку. Сейчас я настолько зол, что боль мне просто необходима, поэтому сам себе ее причиняю, изворачиваясь, пока перебинтовываю грудь.

— Можешь ненавидеть меня, — едва не рычу, обрывая бинт и швыряя его в сторону, — но ты останешься здесь, — с неприкрытым удовольствием обламываю ей крылышки, на которых она планирует улететь от меня.

— Будешь держать меня на привязи?!

— Если потребуется — буду, — на удивление, я держусь спокойно, в отличие от этой бесовки.

— Какая же ты сволочь! Ты не имеешь никакого права удерживать меня здесь! — она почти срывается на крик и, сделав шаг ко мне, злобно прищуривается. — Знаешь, лучше бы ты сдох! — выплевывает кареглазка прямо мне в лицо и тут же устремляется на выход.

В два шага догоняю ее и отдергиваю за руку, возвращая на место. Она не скрывает своей злости, сжимая ладони в кулаки и раздувая крылья носа.

— Выпусти, это всё незаконно!

— Зесь твои законы не действуют, так что можешь забыть о них!

— Только прикоснёшься, и я начну кричать!

— Кричи, если хочешь, чтобы я заткнул тебе рот силой.

Злится. Такая наивная и чистая. Но она дернула меня не за ту ниточку. Придется побесить ягодку, дабы впредь неповадно было дразнить зверя. Медленно надвигаюсь на нее, оттесняя к стене, а ее глаза мечут искры ярости. Какая она взрывная, аж кровь закипает в жилах.

— У тебя была возможность бежать. Но ты осталась…

— Дура потому что! Надо было бросить тебя еще в лесу!

— Ну не бросила же, — загоняю в угол и физически, и морально. Чувствую, как она напряжена, и начинаю получать удовольствие от того, что вспомнил родной язык.

— Чего ты хочешь от меня?! — яростно шипит она, не отрывая от меня своего взгляда. Её большие глаза пылают всеми оттенками карего, от золотистого до черного, еще больше распаляя во мне инстинкт охотника.

— Мне нужна ты, это же очевидно. — Касаюсь ее лица ладонью и тут же получаю по ней шлепок.

— Держи свои руки при себе!

Но я не обращаю внимания на рычания этой дикарки. Ее протесты только распаляют меня, а ложь, слетающая с её красивых губ, провоцирует меня похлеще красной тряпки. Ведь она текла от моих прикосновений, как тающая шоколадка.

— Не устала себя обманывать? — перепалка с ней будто закачивает в мои вены жизненные силы. И я еле сдерживаюсь, чтобы не подмять ее под себя. Делаю шаг, сокращая последнее расстояние между нами, тем самым вынуждая кареглазку вжаться в стену. — Если бы тебе были неприятны мои прикосновения, — дотрагиваюсь до оголенного плеча и тут же предотвращаю новый удар, перехватывая ее руку, — разве твое дыхание учащалось бы? — надавливаю на ее нежную кожу более ощутимо. Она, наверное, сама не замечает своей реакции. Черничные губы приоткрываются и мягко хватают воздух, а девушка ещё сильнее вжимается в стену.

— Разве увеличивался бы твой пульс от одного моего взгляда? — Нажимаю на яремную вену и тут же скольжу пальцем вниз по шее, отчего ее дыхание сбивается. — Разве реагировало бы так твоё тело? — Касаюсь затвердевших сосков и сдавливаю их пальцами, срывая с ее губ тихий всхлип. Тут же прижимаюсь к ней и хрипло шепчу на ухо: — Разве ты стонала бы от моих прикосновений, будь они неприятны тебе? — Грубо обхватываю ее грудь, ничего не могу с собой поделать. Я по природе хищник, и ласка мне не свойственна. Как бы ни хотел ее уберечь, от себя спасти не смогу.

— Животное! — цедит сквозь зубы кареглазая лгунья. Ее рваное дыхание опаляет мою кожу. Я чувствую реакцию. Ту реакцию, которую выдает женщина на своего мужчину. Я докажу это ей и покажу, от чего она пытается убежать.