Глава 29

Ада

Мужчина, нашедший меня на берегу реки, оказался местным охотником. Именно он и доставил в ближайшую больницу города Порт Анджелес девушку, которую разыскивали уже больше недели. Оказывается, Говард заполонил все ближайшие города и их полицейские участки объявлениями с моими фотографиями. Поэтому молва о моем чудесном нахождении мгновенно дошла до Митчелла… И вот мы уже второй час едем обратно в Сиэтл в полной тишине, которая, точно молния, разрезает последнюю связывающую нас нить и зарубцовывает грубым шрамом остатки надежды на что-то светлое.

Прислонившись виском к прохладному окну, я не отвожу пустого взгляда от сменяющихся картин на дороге, полностью погружённая в собственные мысли о том, что мне предстоит сделать в ближайшие дни. И, несмотря на дискомфорт, вызванный постоянным трением о твердое стекло, менять позу нет никакого желания. Состояние отрешенности от мира не позволяет окончательно осознать смысл происходящего. Говард терпеливо позволяет мне молчать, пока я нервно кручу на пальце подаренное им кольцо и, сняв его, протягиваю руку в сторону Митчелла.

— Говард, прости. Я не могу выйти за тебя… — аккуратно кладу кольцо на приборную панель. Не медля больше, он тут же съезжает на обочину и останавливает машину.

— Ада, — нежно берет мою руку и надевает кольцо обратно. — Я не тороплю. Сыграем свадьбу, когда будешь готова. Но не делай опрометчивого посту…

— Я люблю другого мужчину! — выдаю на одном дыхании и закусываю щеку изнутри, не осмеливаясь посмотреть в глаза Говарду, который не заслуживает такого отношения. Он не заслуживает предательства, которое я только что кинула ему прямо в лицо хлесткой пощечиной.

Молчит. И я несмело поднимаю свои глаза, но сердце тут же пропускает гулкий удар, потому что в его взгляде нет и намека на ненависть или боль, словно я сказала какую-то чушь.

— Милая, ты сейчас просто не в себе. Я не буду давить на тебя, — он кладет руку мне на затылок и ласково поглаживает большим пальцем. — Не знаю, через что пришлось тебе пройти, но сейчас решение принимаешь не ты, а твой затуманенный разум. Я поговорил с доктором, он предупредил меня, какие могут быть последствия. Давай дождемся твоего полного восстановления и потом все обсудим. В таком состоянии я не брошу тебя, чтобы ты мне сейчас ни наговорила.

Каждое его слово неприятно проникает в мой уставший мозг, и я готова завыть от этого, вот только сил нет даже пискнуть.

Самое ужасное, что может быть, — это, наверное, когда тебя перестают воспринимать всерьез.

— Я не знаю, что мне делать, Говард, — зарываюсь лицом в свои ладони и начинаю плакать, а потом вообще перехожу на рыдание. Мне казалось, что за последнее время я вылила столько горьких слез, вытерпела столько боли, что должна уже иссохнуть и рассыпаться холодным пеплом на ветру. Но я по-прежнему здесь, и мои мучения продолжают терзать душу.

— Иди сюда, малышка, — он притягивает меня к себе, и я безнадёжно утыкаюсь ему в грудь. Шероховатые ладони ласково гладят по спине, и это немного успокаивает. Говард для меня всё равно родной человек, и он во второй раз протягивает мне руку помощи и пытается вытащить из гниющего болота… Но я не заслуживаю ни этого мужчину, ни его помощи. Ведь больше я не чувствую к нему ничего, что должна бы испытывать к любимому мужчине… И списывать это на шоковое состояние глупо.

***

Пошел третий день моего собственного ада. Третий день я жду известие о Коноре и не нахожу себе места.

За время, проведенное в лесу, моя жизнь стремительно меняла палитру от светлых оттенков до режущих глаз ярких красок. Эмоции не успевали подстраиваться под происходящее. День шел за два. Каждая минута рядом с Дикарем была настолько насыщенной, что я готова променять все то, что у меня есть, на жизнь с ним. Я влюбилась в того, от кого пыталась бежать. В того, кому сопротивлялась. А он неумолимо шел напролом и брал свое, каждый раз поражая меня своим диким напором. Я чувствовала себя диснеевской принцессой, которая таяла в объятиях своего любимого чудовища. Но теперь ничего не осталось. Лишь апатия. Холод. Серость. Пустота. А в голове только одна картина. Обжигающий, собственнический взгляд Конора и грубая щетина, которая сейчас болезненно колет меня изнутри воспоминаниями о нем. Вижу его везде. Наяву. Во сне. Чувствую его присутствие рядом, но не могу дотронуться. Я медленно схожу с ума…

Стрелка часов уже перевалила за полдень. Сижу, нервно постукивая пальцами по чашке с уже остывшим кофе. Ногти заметно выделяются на фоне белой керамики в моих руках из-за угольной крошки, плотно забившейся под них. За эти дни я чаще держала угольный карандаш, чем кусок хлеба. Хоть что-то помогало мне ощущать себя живой. Из мучительной прострации меня вырывает зашедший на кухню Говард, который порывисто убирает телефон во внутренний карман пиджака и решительно надвигается в мою сторону. Его вид теперь такой непривычный для меня: чистый, лощеный, как домашний кот. Он проходит мимо, оставляя после себя шлейф от резкого парфюма, что режет мне глаза. Не припомню, чтобы Митчелл пользовался таким вызывающим ароматом.

— Ну что?! — неосознанно вскакиваю со стула, схватившись руками за край столешницы.

— Пока без изменений. Но они продолжают поиски, — он стоит ко мне спиной, не отрывая взгляда от окна. Вся его поза искрит напряжением.

Я даже представить себе не могу, как ему неприятна вся эта ситуация: невеста одержима другим и, как нездоровая, ждет весточку от детектива, словно это поможет ей залечить израненную душу.

Когда он увидел портрет мужчины, которого я безустанно рисую в своей мастерской, то понял, что разговор после больницы все же был не последствием шока. Но я не могу ничего с собой поделать. Мне нужно найти Конора! Вот только пока все безуспешно…

Усталый вздох вздымает мою грудь, и я падаю обратно на стул, запуская дрожащие пальцы в волосы. Моя вспыхнувшая было надежда о его спасении начинает гаснуть, и я вместе с ней.

Но напряженную тишину разрушает телефонный звонок, разбивая моё удручённое состояние. Говард медленно достает гаджет и, не глядя на экран, подносит к уху, отвечая глухим голосом:

— Да. Нашли?! — его интонация тяжелеет от удивления.

А я моментально подрываюсь на ноги, неосознанно прикусывая костяшки пальцев. Меня всю потряхивает от нетерпения узнать, о чем они говорят.

— Понял. Спасибо, Рик, — Говард сжимает большим и указательным пальцами лоб и сводит их к переносице, убирая телефон в карман брюк.

— Что?! Ч-что он сказал? — беспокойно задеваю большим пальцем безымянный и поддеваю ноготь, издавая ритмичные щелчки, напоминающие клацание ручкой.

— Ада, присядь.

— Нет! — мой голос снова искажает болезненная дрожь. — Не смей мне говорить, что он…

— Да, Ада… Они нашли тело.

Нокаут. Оглушающий невидимый удар пришелся мне прямо поддых, уничтожив возможность дышать.

— Прошу, — царапающий хрип саднит пересохшее от шока горло, — оставь меня одну.

Опираюсь дрожащими руками о стенку и на ватных ногах добираюсь до дивана. Я не была готова услышать такое. Но адреналин, разъедающий мои вены, немного приводит в себя, и, выдохнув подступившие слёзы, я заявляю более твердым и наполненным решимостью голосом:

— Я должна поехать туда!

— Нет, милая, это невозможно! Врач запретил подвергать тебя стрессовым ситуациям.

— Говард! Ты не сможешь держать меня вечно дома! Пока я не увижу его тело, не успокоюсь!

— Аделина! — его крик заставляет осесть, впервые он поднимает на меня голос, что немного приводит меня в чувство. — Я терплю твою нездоровую одержимость лишь потому, что люблю тебя, и твоя психика сейчас нестабильна.

Подрываюсь с дивана и стискиваю руки в кулаки, как обиженная девчонка, которая попала в безвыходную ситуацию и злится от своей беспомощности. Непривычный холод в голосе Говарда не предвещает ничего хорошего, и я стремительно покидаю помещение, в котором нам сейчас становится слишком тесно. От непонимания. От той пропасти, что образовалась между нами. Мое убежище сейчас — это маленькая мастерская.

Забегаю в нее и закрываю за собой дверь. За три дня я полностью заполнила свою комнатку портретами Дикаря, только так мне становилось легче. Рисуя его черты лица, я словно касалась их пальцами наяву. А закрыв глаза, мне казалось, что его дыхание касается моей кожи. Реальность потеряла для меня смысл, будто воздух вокруг заменили холодной пустотой. Без него я просто существую. В моей жизни больше нет ярких красок.

Прислонившись спиной к стене, монотонно стучу по ней затылком, чтобы выбить хоть на долю секунды терзающие мысли, и, обхватив себя руками, впиваюсь ногтями в кожу, пока острая боль не напоминает мне, что я еще жива. Я схожу с ума от мыслей о нем, и в то же время они мое единственное лекарство. Отталкиваюсь и широкими шагами пересекаю расстояние до мольберта. Резкими движениями закрепляю на нем чистый лист бумаги, смахивая с глаз противные слёзы, и беру в руки уголь. Я, как обезумевшая, рисую въевшиеся в мою память волевые черты лица. Рука не замирает ни на секунду. А когда его глаза проникают в меня с нарисованного мной портрета, я бью по нему рукой. Наношу глухие удары ладонями, а после прислоняюсь к рисунку своим лбом и шумно дышу, но мне не становится легче.

— Почему тебя нет рядом, когда ты мне так нужен, — сбивчиво шепчу я и, не выдержав тишины, впиваюсь ногтями в полотно и разрываю его на куски, будто пытаюсь вырвать Дикаря из своей головы. Но ведь, сделав это, я буду обречена на собственную погибель. Резко приседаю и до боли сжимаю спутанные волосы, пропуская их между пальцев. Впиваюсь зубами в острую коленку и издаю надрывной крик.

— Господи, Ада! — я даже не заметила, как он вошел и уже помогает мне подняться. Я будто наблюдаю за всем со стороны, вижу, но не чувствую его прикосновений. — Аделина, — Говард пытается расцепить мне челюсти, и ему это удается. Он опускается на пол и сгребает меня в объятия, укачивая в своих руках. — Тише, милая. Тише.

Не знаю, сколько мы так сидим, но онемевшие ноги говорят мне о том, что достаточно долго. Говард все это время молчит, лишь ласково гладит по голове и изредка целует в макушку. Но от этого мне становится только хуже. Невыносимая боль заполняет всё моё нутро, ведь он так любит меня, и я чувствую это, только не могу ответить ему взаимностью. Даже сейчас, в его руках я мысленно с другим. А осознание того, что Конора больше нет, беспощадно разрывает меня на куски, оставляя лишь призрак, мучимый воспоминаниями о Дикаре.

Я так мало была с ним. Так мало любила его. Так мало была счастлива.

Спустя полгода

Ужин у родителей Ады

— Миссис Джексон, я еще нигде не пробовал лазаньи вкуснее, чем у вас. Откройте же секретный ингредиент, хочу, чтобы моя жена готовила мне такой шедевр каждый вечер, — Говард сжимает мою руку и подносит к губам, оставляя на ней нежный поцелуй.

— О-о-о, Говард! Поверь, Аделине не поможет даже секретный ингредиент, в кухне она не разбирается совсем. Так что приезжайте почаще, я не дам умереть тебе с голоду, — иронично подшучивает мама в своем репертуаре и, грациозно отрезав кусочек лазаньи, аккуратно кладет его в рот и промакивает накрашенные губы салфеткой.

О да, она у меня манерная. Даже чересчур. Всегда себя чувствовала принцессой, а уж когда вышла замуж за богатенького американца, то и подавно вошла в роль королевы. Она красивая женщина с приятным мелодичным голосом. Светлые волосы всегда идеально уложены волнами на бок, а стройная фигура подчеркнута элегантным платьем-футляр. Она как манекен, вечно начищенный до блеска. Но эту идеальную женщину не изменить, и, если наша встреча пройдет без колкости в мой адрес, считай, что все прошло зря.

— Я отойду, милый, — целую его в щеку и поднимаюсь из-за стола.

— Ада, только не обижайся, детка! В этом нет ничего постыдного, не все женщины умеют готовить.

— Все в порядке, мам, — выдавливаю из себя улыбку и театрально показываю свое безразличие.

Что я пережила за последние полгода? А что переживает человек, сквозь которого просочилась горечь потери? Это худшее, что может случиться с человеком, ведь кроме болезненных воспоминаний, ничего не остается. Они, как коршуны, всегда в моей голове. И не сойти с ума от того, что ты больше не сможешь прикоснуться к нему, — высшая степень самоконтроля. Но он подвластен не всем. Мне пришлось справляться одной со своими внутренними переживаниями, ведь никто из близких не смог понять меня. Я научилась ходить с непроницаемой маской лжи. Моя правда была никому не нужна. И со временем я вообще перестала нуждаться в их поддержке.

Когда мама впервые увидела меня после возвращения домой, то пришла в нескрываемый шок от моего внешнего вида и состояния. Она тут же потащила меня к психиатру. Сопротивляться не было сил. От недостаточного питания за две недели я очень похудела, щеки впали, губы были вечно обветрены и бледные, а синяки под глазами уже не так бросались в глаза на фоне моей безжизненной кожи, которая просто обтягивала опустошенный скелет. Конечно, любой бы адекватный человек запихнул меня в больницу. Но Говард слишком мягкий для радикальных решений, он боялся сделать мне еще больнее, и тогда ему пришлось обратиться к моей матери. Вот она-то, не раздумывая, отдала меня на растерзание в психиатрическую лечебницу.

Мама даже не попыталась использовать заботу и любовь, зацеловать мои саднящие раны, поддержать от чистого сердца своего родного человека. Нет, ее никогда не было рядом, когда она так была нужна мне. Я привыкла жить без материнского тепла, о котором мечтает каждая девочка. Эту любовь она демонстрировала только младшей дочери. Ведь та послушно живет по шаблону, что для нее подготовили родители. А я никогда не пыталась кому-то угождать. Всегда была верна своим жизненным принципам и не противоречила им. Я могла идти против чужих правил, но против себя — никогда! И за это моя мать выбрала самое страшное наказание, которое возможно для ребенка, — безразличие. Я страдала от того, что не оправдывала чужих ожиданий. Но никто из них даже ни разу не спросил меня, чего же я хотела сама?..

Два месяца, проведенных в четырех стенах, где меня регулярно накачивали горстями таблеток и протыкали иголками, сильно подкосили мой дух. Я сломалась. Это было подобно тюрьме, в которой люди не лечились, а еще больше сходили с ума. Я ненавидела себя за то, что не могла заставить забыть Конора. А люди в белых халатах усердно пытались выбить его из моей головы. И эта безжалостная борьба добра со злом длилась месяц, но, когда я поняла, что окончательно теряю себя, мне действительно стало страшно.

У меня начались панические атаки, но я усердно их скрывала, боялась, что они увеличат дозировки. Я устала быть марионеткой психиатров. Чувствовала себя подопытным кроликом, которого в руки этих дьяволов меня отдала собственная мать. А когда Говарду разрешили навестить меня, он пришел в дикий ужас. И тогда мой мягкий и нежный жених впервые выпустил огненное дыхание и готов был придушить собственную тещу, в который он души не чаял. Говард решил прервать мамины методы помощи, но сразу забрать меня не смог. Требовалось время, чтобы отойти от подавляющих психику лекарств, которые за месяц интенсивных вливаний отравили мой организм. Находиться в психушке я больше не могла. Это было равносильно тому, как быть погребенным заживо. И, если бы меня не спас Говард, этим бы все и закончилось.

Когда он привез меня обратно домой, то выхаживал амебное тельце целых три месяца. Пытался собрать меня по крупицам. Но это было подвластно лишь одному человеку. И тогда я заставила себя выгрызть то, что разлагало меня изнутри. Перед каждым из нас рано или поздно встает выбор. Я стояла на распутье: начать все сначала или остаться в прошлом и медленно гнить от несбывшихся мечт. Я сделала свой выбор. И он оказался не в пользу Дикаря. Я решила дать шанс себе на новую жизнь. Шанс своему жениху. Он заслуживает этого не меньше. Говард сделал для меня очень много, и мы оба устали быть заложниками моего прошлого. Все это время я жила под контролем собственных мыслей, которые не давали вдохнуть свежего воздуха. И тогда мне пришлось окончательно отпустить Конора.

Со временем боль притупляется, остаются лишь мысли. Я решила, что прошлое нужно принять и просто жить дальше. И только когда я вбила себе это в голову, мы смогли начать все с чистого листа. Я вышла замуж за Говарда. Не всегда все получается так, как мы этого хотим, но мы можем постараться сшить наше стертое до дыр счастье тугими стежками заново. Медленно. Постепенно.

И все же где-то в глубине души я всегда буду любить своего дикого варвара. Но об этом никто и никогда не узнает, он останется моей тайной. Большой несбывшейся мечтой.