Глава 60

Конор

Получив геолокацию Аделины, я сразу понял, что знаю эту дорогу. Дом. Она меня увела оттуда, она же и стала причиной моего возвращения. Обратно домой. К уже забытой прежней жизни. Но увидев раскареженную машину в кювете, мое сердце несколько раз пропустило сокрушительные удары и замерло. Внутри пульсирует хаос мыслей, заставляя мое тело изнывать, словно меня окунули в чан с серной кислотой. Ощущение, будто мои внутренности мучительно медленно обволакивает едкая, жгучая субстанция, но, несмотря на свой страх, я чувствую, что она жива.

Ноги сами задают мне направление, и каждый шаг впрыскивает в мои вены дозу чистой свободы, которой мне так все это время не хватало. Настоящая свобода. Без фальши и правил. Без грязи и шума. Без обязательств и травли. Здесь все иначе. Здесь моя душа исцеляется, и лишь беспокойные мысли о моей девочке не позволяют дыре в собственной груди затянуться.

Я пришел на скалу, туда, где впервые встретил ее, и просидел тут всю ночь. Просто не мог уйти. Мне нужно было это своего рода спокойствие. Необходимо было ощутить родную землю и вольный воздух гор. И только на рассвете я осмелился явиться в самое сакральное место. Мое племя. Моя истинная семья. О, которой на время мне пришлось забыть…

Деревня ещё спит, но я чувствую, что Аделина здесь. Ощущаю это своим нутром. Меня магнитом притягивает жизненная энергетика кареглазки. А я как трус стою на месте и не могу переступить ту черту, что невидимой нитью сдерживает меня. Боюсь увидеть Аду. Знаю, что вновь причиню ей боль. А этого я хочу меньше всего на свете.

— И долго ты тут сидеть собираешься? — родной голос с теплой хрипотцой заставляет мое сердце заметно съежиться. Я подрываюсь на ноги и, обернувшись, ощущаю, как улыбка болезненно растягивает мои щеки.

— Тиса! Старушка ты моя! — в два шага преодолеваю расстояние и подхватываю ее на руки. — Прости, что ни разу не навестил вас за все это время. — Опускаю Шаманку на ноги и тут же получаю тростью по голове. — Ай! Тиса! Ты чего?! Больно же! — растираю ладонью саднящее место и отступаю назад.

— Больно ему! Сейчас еще заряжу! — замахивается она, и я едва успеваю увернуться.

— Успокойся, женщина! — не могу сдержать усмешки. Я еще никогда не видел Тису в таком боевом духе. — Давай поговорим.

— Ишь че удумал! Столько времени издевался над маленькой! А теперь поговорить вздумал! Остолоп! А ну иди сюда! — Тиса следует за мной по пятам, угрожающе потряхивая тростью в руке. — Я сейчас всю дурь-то городскую из тебя повыбиваю!

— Тиса! Успокойся! Я пришел с миром, — и в доказательство своих слов вытягиваю перед собой руки.

Старушка тяжело выдыхает и, укоризненно покачав головой, медленно присаживается на выступающие корни деревьев.

— Ох, уморил ты меня. Вернуть бы мне пару лет молодости, вытрясла бы тебя до косточек, — сдавленно шепчет Тиса, восстанавливая свое дыхание, и трясущейся рукой крепче сжимает трость. А я ведь даже и злиться на нее не могу. Заслужил.

— Я очень сильно облажался, Тиса, — сажусь рядом, но старушка молча смотрит вдаль, туда, где виднеются крыши домов. — Как она? — вновь нарушаю спокойную тишину.

— Как пустое дерево, что готово рассыпаться от дуновения ветра. Мне больно смотреть на ее израненную душу. Ты убил ее, Конор, — с досадой в голосе шепчет Шаманка.

От её слов самому становится тошно, каждую мышцу в теле сковывает напряжение, и, вобрав в лёгкие воздух сквозь стиснутые зубы, я сжимаю их до противного скрежета.

— Как мне все исправить, Тиса? Я сам готов умереть… — запускаю пальцы в волосы и с силой тяну за них, но даже боли не чувствую.

— Тебе нужно дать время Аделине. Я поговорю с ней. Подготовлю к вашей встрече. А ты пока погостишь в доме вождя. И не смей высунуть свой нос на улицу, иначе… — трясет она перед моим лицом тростью.

— Думаю, твоя палка мне доходчиво объяснила, что с тобой шутки плохи, — от греха подальше отодвигаю деревянный посох в сторону.

— То-то же! — ворчит старушка.

Искоса посмотрев на неё, снова улыбаюсь. Я дома.

— Иди сюда, — притягиваю ее к себе и сжимаю в объятиях, мягко целуя в макушку, усыпанную разноцветными перьями. Травяной запах в одно мгновение укутывает мой измотанный рассудок, и я прикрываю глаза, наслаждаясь теплом родного человека. — Прости меня, Тиса. Я стал плохим человеком. Я предал всех. И в первую очередь себя. Поддался алчному желанию и наплевал на то, чему меня учила ты. Чему меня учил лес. Мне самому от себя тошно. Я пропитан человеческой подлостью… — протяжный вздох шумно вырывается из моей груди, прежде чем я продолжаю. — Даже не знаю, как я все это допустил…

Всё это время Тиса молча слушала меня, но вдруг она начинает тихо напевать шаманскую мелодию, и я невольно замолкаю, упиваясь живой трелью голоса старушки, и, кажется, на время моя душевная боль покрывается невидимой пленкой. Но запах внутренней гари всё же не даёт мне найти покой.

— Я ошибочно полагала, что ты справишься, но ты потерял себя. Тебе не место среди них… — голос шаманки дрогнул. — Вспомни, кто ты, мой мальчик. Найди в себе душу Конора. Вернись уже, наконец, домой, — Тиса обхватывает мое лицо тёплой ладонью, слегка щипая шероховатыми пальцами за щеку, а после приподнимается, опершись рукой о трость. И, тяжело вздохнув, неспешно уходит от меня, вновь напевая себе под нос дикую мелодию племени. Чудная старушка. — Она по-прежнему любит тебя, Конор, — Тиса останавливается, но не оборачивается. — Не дай угаснуть ее любви, иначе вы оба погибнете. Уж я-то знаю. — После этих слов она вновь направляется в сторону деревни. — Вы уготованы друг другу свыше, и этого не изменить, — это последнее, что доносится из густой чащи леса, прежде чем старушка скрывается из виду. А моя душа снова начинает выть, словно изнутри меня истязают острые зубья подлого капкана, в который я угодил, ослеплённый своей же глупостью.

После разговора с Тисой я так и не набрался смелости вернуться в деревню, и причина тому — Аделина. Страх встретиться с ней лицом к лицу давит на меня заметной тяжестью. Я скитаюсь по лесу, пытаясь найти в своей затуманенной голове решение, как всё исправить и вернуть доверие Ады. Как после всего вымолить у неё прощение. И чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что нет никакого шанса. Сотни раз уже мысленно представлял, что я скажу ей, когда взгляну в карамельные глаза… Ничего. Мне нет оправдания. Я чертов палач, который в итоге сам себе вынес приговор. Мои душевные скитания прерывает волчий вой. Учуяла меня, моя Шима.

— Ау-у-у! — вою я в сложенные лодочкой руки, а после замираю и начинаю прислушиваться к лесной тишине, которую со временем нарушает треск палок и шелест листвы.

В следующее мгновение из-за густой чащи вылетает белая волчица и едва не сносит меня с ног, впечатывая мощными лапами в дерево. Она так рада, что я едва сдерживаю напор Шимы. Нескрываемая радость затмевает долгое время нашей разлуки. Волчица подпрыгивает от восторга, забирается на меня, облизывает лицо своим шероховатым языком, бодает влажным носом, скулит. Эту верность и любовь невозможно подделать. Преданность этих животных не знает границ. И наша связь с Шимой нерушима.

— Тише, тише, моя девочка. Я тоже скучал, — сжимаю мягкую шкуру и обнимаю свою волчицу. Так крепко, что на душе становится немного легче. А когда она успокаивается, я опускаюсь перед ней на колени и ласково поглаживаю за ухом, наблюдая, как она довольно прикрывает глаза и быстро дышит, свесив красный язык на одну сторону пасти. — Прогуляешься со мной, красавица? — усмехаюсь и, потрепав волчицу по голове, поднимаюсь на ноги. — Идем домой, Шима. Я хочу домой.

Преодолев заросли леса и поваленные деревья, собрав всю росу с ажурной листвы папоротников, я добираюсь до своей лачуги, но в следующий миг замираю на месте. На крыльце стоит Аделина. И я вижу, как нерешительно она заходит внутрь.

Вновь чувствую себя мальчишкой, у которого эмоции застилают весь разум вязкой смолой, пока не замечаю, как следом за Кареглазкой в дом залетает Шима, не оставляя мне времени на раздумья. В ту же секунду я пускаюсь бегом вслед за волчицей и врываюсь в хижину.

— Шима! — грозно отзываю волчицу, и та, прижав уши, неохотно покидает дом. А я готов сдохнуть от той пропасти, что сейчас разверзлась между мной и Аделиной.

Стоит, как тонкая осинка. Неподвижно, кажется, что не дышит совсем. Хрупкие ступни перебинтованы, и алое платье испачкано засохшей грязью, а местами и вовсе порвано. Даже не хочу представлять, что ей пришлось пережить за прошедшую ночь. У меня больше нет сил держать эту чертову дистанцию. Снова околдовала меня моя ведьма. Стремительно сокращаю расстояние, но вновь замираю на месте. Хочу коснуться моей девочки. Сжать до нестерпимой боли и впитать ее всю в себя. Исцелить. Зацеловать. Поднимаю руку, но задерживаю ее в воздухе. Мне не хватает смелости дотронуться до Аделины. Боюсь, что она рассыпется как зыбкий песок, ускользнёт сквозь пальцы, и я окончательно потеряю ее. Если бы я только знал, что моё сердце, отравленное жаждой мести, вело меня слепой дорогой.

— Не надо, — сипло шепчет Аделина, отчего мои внутренности болезненно сжимаются, словно она прокричала эти слова. — Я умру, если ты прикоснёшься, Конор. Я не вынесу этого… — её сдавленный голос дрожит от подступающих слёз. — Прошу. Уходи.

— Не могу, — шумно выдыхаю оттого, что нахожусь в безвыходной ситуации и понимаю, что она имеет полное право просить меня не прикасаться к ней. — Аделина. Я допустил ошибку…

Она в секунду разворачивается и пронзает меня недобрым прищуром, окончательно утрачивая свою растерянность и заполняя все пространство откровенной ненавистью ко мне.

— Ошибку?! — голос Ады за одно мгновение наполняется металическим звоном. — Ты убил меня, Конор! Но да, конечно, проще думать, что ты просто ошибся. Так ведь проще. Да, Конор? — произносит она без какого-либо сожаления, нервно стискивая свое платье в дрожащие кулаки.

— Я знаю, что мои слова сейчас ничего не значат для тебя, но прошу, Ада, выслушай меня.

— Теперь ты хочешь поговорить? — изумлённо хлопает она широко раскрытыми глазами. — Поздно говорить, Конор. Ничего не изменится. А знаешь, что самое мерзкое во всей этой ситуации? — она небрежно тычет мне в грудь пальцем. — Ты и правда заставил меня поверить в то, что я виновата перед тобой! Но сейчас я понимаю одно — все, что у нас было, разрушил только ты! Ты убил нашу любовь! — сжав зубы, она со всей силы толкает меня в грудь, но сама же отшатывается. — Ты даже не попытался дать мне шанса все объяснить! Я была готова отдать тебе тысячу своих жизней, но ты не оценил даже одной!

Смотрит в упор. Глаза мечут искры, словно разгневанное небо обрушивает на меня свои молнии злости, и в то же время карамельный взгляд просит, умоляет сквозь завесу ярости сказать меня хоть что-нибудь, но я сохраняю эту разъедающую тишину.

— Молчишь… — Ада поджимает свои дрожащие губы.

— Молчу, но лишь потому, что не знаю, как все исправить. Как вернуть тебя… Аделина. Я хочу вернуть тебя.

— Что ты хочешь? — истерический смех Ады пронзает меня острыми копьями, потому что он наполнен ее болью. — Исчезни из моей жизни, Бенджамин Батлер! Ты больше ничего не значишь для меня! — шипит она ядовитым голосом.

А я принимаю эти слова, как смертельную дозу атропина, впитывая в себя все до последней капли, но, когда она устремляется прочь, я мягко хватаю Аделину за руку, не позволяя ей уйти. И, встретившись с ее безумным взглядом, я готов задохнуться от вспыхнувшей черноты в карих глазах, что сейчас напоминают ягоды дикой белладонны.

— Я больше не могу бежать от тебя… Меня охренеть как все это достало! Вечное гребаное бегство! Бесконечная ложь, в которой я погряз, — из последних сил сдерживаю себя. Вижу, насколько я ей противен, как отвратительны для нее мои прикосновения, отчего хочется всадить нож в собственную глотку, чтобы закончить эту адскую пытку. Для меня невыносимо видеть в любимых глазах ядовитую смесь боли и ненависти. Шумно сглатываю и притягиваю Ягодку ближе, лишая возможности дышать нас обоих. — Ада, ты нужна мне…

— Замолчи! Замолчи! — Она выдергивает свою руку и начинает колотить кулаками по моей груди, но я предотвращаю ее пылкую атаку, крепко сдавливая в своих объятиях трепетное тело, одновременно зарываясь лицом в шелковистые волосы. — Не хочу! Оставь меня в покое! Я ненавижу тебя! — крики переходят на сдавленные рыдания, и я готов сам себя уничтожить, наказать за то, что все это время мучил ту, которая мне дороже собственной жизни.

— Я не имел права причинять тебе боль, Аделина. Прости меня. Прости, моя девочка, — сквозь её рыдания спокойно выдыхаю ей в волосы, целую шелковые пряди, хочу успокоить ее, но от каждого моего слова и очередного прикосновения она ещё больше задыхается в яростной истерике. Моя слепая ненависть нанесла раны и боль нам обоим, но сейчас я готов взять все эти мучения на себя, освободить Аделину и принять удар за двоих.

Я словно под гипнозом, выпал из реального мира, и лишь она может вернуть меня к жизни. Я не смогу без кареглазой дикарки. Отныне и навсегда она — моя жизнь, мой дом и мое сердце. Аделина въелась в меня подобно маленькому вирусу, что в конечном итоге занял каждую клетку в моем теле и отнял у меня возможность принадлежать себе. Я склонюсь перед своей женщиной, сдеру колени в кровь, переломаю себе кости, но не успокоюсь, пока Аделина не простит меня!