Глава 62

Конор

Ей нужно время. Успокоиться. Подумать. Я и сам всё это прекрасно понимаю, как и то, что моё отсутствие в её жизни может окончательно отвернуть от меня кареглазку. А к такому исходу я не готов… Сдавливаю пальцами переносицу и крепче сжимаю зубы, заставляя себя не накручивать и без того измученный мозг. Но всё тщетно. Я ничего не могу поделать со своей природой. Если я чего-то хочу, то прямо здесь и сейчас. В противном случае, происходящее будет уничтожать меня. Потому что я знаю, что если она начнёт думать обо всём этом, то моё положение явно ухудшится.

Порой женщинам вообще вредно думать.

На грёбаную секунду Аделина позволила мне поверить, что всё хорошо. Позволила почувствовать, что она до сих пор моя. Кретин! Ада всё это время доказывала мне, что она моя. Когда я в ответ просто издевался над ней… Я не верил ни единому слову. Или не хотел верить. Путь разрушения ведь всегда проще.

Но она любит меня. Я чувствую это, даже несмотря на то, что моя девочка наговорила мне от горечи обиды. Поэтому ей так больно. Потому что по-прежнему моя.

Твою мать!

И куда её понесло?! Я должен дать ей время, должен держать дистанцию, должен предоставить возможность выбрать самой, но зная, какая моя ягодка любительница приключений на свой зад, просто больше не могу стоять на месте. Ноги сами несут меня вслед за своей дикаркой. Но когда я замечаю её у обрыва, сердце пронзает острой болью, на мгновение лишая меня возможности двигаться. Вот только я не имею права медлить. И, ринувшись сквозь заросли леса, стремительно сокращаю расстояние до неё, молясь, чтобы успеть, ведь она, словно в дурмане, шатается из стороны в сторону. Дрянная девчонка! Какой чёрт её понёс к обрыву?! Но я слишком далеко… слишком… а моя девочка в одном шаге от пропасти…

— Аделина! Стой! — рявкаю с такой силой, что кареглазка вздрагивает и, даже не успев обернуться, исчезает из моего вида.

— Не-е-ет! — гортанный рёв разрывает мою грудную клетку, пока я ломаю на ходу ветки, мешающие мне двигаться быстрее. Оказавшись на краю обрыва, я тут же ныряю вниз. Тело прошибает глубокая вибрация, пока я сквозь свистящий ветер стремительно приближаюсь к поверхности озера, прежде чем погружаюсь в обжигающе холодную воду.

Выныриваю, жадно хватая ртом воздух, и начинаю судорожно метаться из стороны в стороны, но Аделины нет. Грёбанное платье потащит её на самое дно.

Вобрав в грудь максимальное количество воздуха, я скрываюсь в тёмных водах. Пытаюсь успокоиться, потому что это только мешает мне контролировать ситуацию, что в данный момент недопустимо. Каждая потраченная секунда приближает Аду к смерти, но я наконец замечаю её красное платье и изо всех сил плыву в ту сторону. Хватаю ее за руку и практически выталкиваю на поверхность воды вместе с собой. Лёгкие жжёт от поступающего в них кислорода, пока я отчаянно цепляю его ртом. От осознания того, что Аделина была под водой, что я снова мог её потерять, грудь сдавливает болезненной тяжестью. Кажется, что время остановилось, и мучительные минуты затягивают нас в паутину вечности. Подплываю к берегу и, почувствовав под ногами скалистое дно, беру ослабшее девичье тело на руки и выбираюсь на сушу, тут же падая на колени.

— Дыши, моя девочка, только дыши, — аккуратно опускаю её на землю и незамедлительно начинаю делать искусственное дыхание, выкачивая из её лёгких воду, которой она наглоталась.

Нажимаю руками на грудную клетку, а после, обхватив под шеей, сильнее запрокидываю ее голову и зажимаю нос, прежде чем сделать несколько резких выдохов рот в рот. Но на пятом кругу начинаю злиться от того, что у меня ни черта не выходит.

— Давай, Ада, — рычу, продолжая пытаться вернуть её к жизни. — Вернись ко мне! Вернись! — сокрушаю её грудь ритмичными нажатиями, и, наконец, она выгибается, заходясь кашлем с влажным хлюпаньем.

Облегчение пронзает спину холодным потом, и я помогаю ей перевернуться на бок. Умница. Дышит, моя ягодка. Немного подождав, пока она оклемается, я сгребаю её в охапку, прижимая к своей груди и покрывая заледеневшее лицо беспрерывными поцелуями. Её кожа такая холодная, что, кажется, в моих руках безжалостная ледышка. Мне нужно как можно скорее отнести её в тепло.

Поднимаюсь, прижимая Аделину крепче к себе, и, превозмогая собственную слабость от перенесённого потрясения, устремляюсь прямиком в сторону дома. Светлое небо превратилось в хмурый потолок, давящий своей тяжестью. А в следующую секунду на меня падают первые крупные капли дождя, вслед за которыми раздаётся грозный раскат грома. Однако, не обращая внимания на природный оскал, я двигаюсь дальше.

Захожу в свою хижину, направляясь прямиком по лестнице на второй этаж, с ноги раскрывая дверь в комнату. Уложив Аду на кровать, начинаю незамедлительно снимать с неё мокрую одежду, попутно растирая её замёрзшие конечности. По весне вода в озере напоминает суровый Северный Ледовитый океан, а тот факт, что кареглазка до сих пор не приходит в себя, меня очень пугает. Она напоминает мне сейчас хрупкую статуэтку, и я даже периодически склоняюсь, чтобы убедиться в том, что моя ягодка дышит. Её нужно как можно быстрее согреть, да и мне нужно скинуть с себя всё мокрое тряпье.

Освободившись от сковывающей мои движения одежды, я начинаю разжигать камин. В доме царит чистота. Словно полгода моих странствий меня в нём кто-то ждал… Пододвигаю лежащее на полу меховое покрывало ближе к очагу и, завернув Аделину в плед, усаживаюсь на него вместе с ней.

Напряжение постепенно покидает мое тело, и уже через десять минут я расслабляюсь. Горячие языки пламени окутывают нас своим теплом. Нас обоих. И я замечаю, как бледные губы Аделины начинают розоветь, а щёчки выдавать нежный румянец. Паника отступает на задворки изможденного сознания, и я не замечаю, как погружаюсь в крепкий сон, прижимая обнажённое тело любимой женщины ближе к себе.

Жар, разливающийся по моему телу, вынуждает меня поднять веки. Душно. Очень душно, а ещё я чувствую, как мой окрепший стояк упирается во что-то нежное. И в следующее мгновение я понимаю причину такой реакции: Аделина лежит на моей груди, обвив меня своими руками и ногами так, словно мы срослись с ней в единое целое. С каждой секундой я начинаю закипать только сильнее, а подушечки пальцев покалывает от дикого желания провести ими по шелковистой коже кареглазки. Твою ж мать. Это хуже средневековой пытки. И чтобы не сорваться, я аккуратно перекладываю Аделину на покрывало, но, встретившись с её вспыхнувшим карамельным взглядом, замираю, не в силах оторваться от любимых глаз.