Глава 27

Я стиснула зубы. Боль пульсировала, нарастая волнами. Если я откажусь, она будет жечь меня до тех пор, пока сознание не расплавится.

А это — ужасная смерть.

Однажды я ее видела. Мы, бледные, перепуганные студенты, стояли и смотрели, как умирает целитель, который убил больного из чувства жалости. Он понимал, что раны смертельные. И лечение — это новая пытка для истерзанного тела. И он принял это решение, за что и был наказан.

Это было что-то вроде сохраненной иллюзии, которую показывали каждому студенту. Но даже от этой иллюзии становилось не по себе.

Проклятая клятва. Проклятая магия, которая считала милосердие выше выживания, которая превращала целителя в заложника собственной совести и глупых законов. А его жизнь — в вечное служение людям. Хотя это даже не служение. Это — рабство.

— Задам вопрос ещё раз? — похититель остановил нож. Лезвие замерло в дюйме от моего лица.

Я почувствовала исходящий от него холод и тепло его руки.

Я молчала. Горло спазмировало. Понимание пришло холодным, как лёд: магия требует подчинения. Иначе пытка станет бесконечной. Я уже не выдерживала. Кости ныли, в висках стучало, каждый вдох казался последним.

— Хорошо, — выдавила я сквозь стучащие зубы. Слово вырвалось вместе с судорожным выдохом. — Я могу посмотреть её.

— Мне нравится такой ответ, — в маске прозвучал смешок. Тихий. Глубокий. От него по спине пробежала дрожь, не от страха, а от чего-то иного. От осознания, что он не торопит. Он наслаждается процессом.

Он снял плащ. Медленно. Ткань соскользнула с плеч, открыла фигуру. Потом рубашка. Дорогая ткань с трудом отделилась от кожи, прилипая в том месте, где рана все еще кровоточила.

Он отбросил её.

Моё дыхание остановилось.

Его тело было создано не для человеческих покоев. Оно было создано для битвы. Широкие плечи, переходящие в мощную грудь, рёбра, очерченные, как у хищника, готового к прыжку. Мышцы живота были стянуты, каждый штрих — следом тренировок и выживания.

Он был огромен. Не в росте. В присутствии. В той тяжёлой, древней силе, которая исходила от него, даже когда он стоял неподвижно.