Глава 63. Дракон

Я сидел в кресле, и тишина вокруг меня была не пустой. Она была наполненной призрачным шелестом ее мантии, биением ее сердца и стоном, который вырвался из ее груди.

Моя ладонь лежала на боку. Там, где еще минуту назад были ее пальцы. Кожа горела. Не от раны — яд был почти нейтрализован, боль ушла, сменившись странным, пульсирующим теплом, — а от воспоминания о прикосновении.

Глупости.

Я не должен чувствовать ничего. Это аксиома. Закон природы.

Но если я ничего не чувствую, то почему мои руки до сих пор дрожат? Почему воздух в комнате кажется разреженным, будто я только что нырнул на глубину и теперь жадно хватаю ртом остатки воздуха?

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло ее лицо. Растрепанное. Бледное. С расширенными зрачками, в которых отражался не страх, а... голод? Нет, не тот голод, что знаю я. Другой. Темный. Запретный.

Словно она хотела, чтобы я взял ее. Я читал это по изгибам ее тела, по полуприкрытым векам, по дыханию, по дрожи.

Тогда, возле кареты, я поцеловал ее, чтобы утвердить власть. Чтобы надеть невидимый ошейник. Знак того, что вот он я, твой кошмар, твоя тень. И я могу делать с тобой все, что захочу. Даже лишить воздуха. Даже заставить замереть в ожидании удара. И ты ничего не сможешь сделать мне. Ты полностью в моей власти, потому что я решил, что так будет.

Но сейчас... Сейчас это было иное.

Когда я притянул ее к себе, когда ее губы ответили мне — не из страха, не из покорности, а из той же темной, разрушительной страсти, что кипела во мне, — я не чувствовал власти.

Я чувствовал падение.

Будто земля ушла из-под ног, и я летел вниз, в бездну, где нет ни законов, ни имен, ни прошлого. Только этот жар. Только этот ритм двух сердец, бьющихся в унисон, сбиваясь, сталкиваясь, требуя большего.

Я провел пальцами по шраму на боку. Кожа была гладкой, новой. Она почти убрала яд. Ее магия работала чисто, профессионально, но в последний момент... В последний момент контроль дал сбой. И мой, и ее.

— Инструмент, — прошептал я вслух. Голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой каменной тишине. — Она просто инструмент.

Ложь. Горькая, металлическая ложь, которая оседала на языке привкусом железа.

Если бы она была просто инструментом, я бы уже убил ее. Или использовал тело, как используют вещь, и забыл. Но нет. Я хотел не просто тела. Тело я мог взять в любой момент. Она была слаба, истощена, парализована моим присутствием. Сопротивление было бы жалким.

Я хотел всего.

Я хотел проникнуть в ее сознание. Выжечь оттуда все лишнее. Стереть имя мертвого мужа. Стереть Совет. Стереть Клятву. Оставить только меня. Чтобы ее глаза смотрели только на меня. Чтобы ее мысли были только обо мне. Чтобы каждый вдох она делала, осознавая, что воздух принадлежит мне.

Эта мысль возникла внезапно, ярко и пугающе четко. И вместо отвращения, которое должно было бы последовать, я почувствовал... удовлетворение. Темное, вязкое наслаждение от самой возможности обладать ею настолько полно, насколько это вообще возможно для двух разных существ.

Только она. Только я.

Я резко встал. Кресло скрипнуло, протестуя против внезапного движения. Мне нужно было уйти от этого запаха. От этого ощущения, что моя кожа все еще помнит тепло ее рук.

Я подошел к столу. Старому, дубовому, покрытому сетью мелких царапин, которые я нанес в приступы ярости или скуки. Выдвинул средний ящик. Внутри, среди перьев и высохших чернильниц, лежали тетради. Обычные, с потрепанными краями.

Я достал одну. Тяжелую, в кожаном переплете, который давно потерял свой блеск.

Голос Берента всплыл в памяти, тихий, уставший, но неизменно терпеливый.

— Люди мечтают, Элифер. Это... это прекрасное чувство. Они представляют лучшее будущее. Или то, что могло бы произойти, если бы...

Я открыл тетрадь на середине. Страницы пожелтели. Почерк был детским, угловатым, буквы плясали, словно пытаясь убежать со строки. Я нашел ту самую запись. Ту, что сделал после очередного «урока человечности».

«Если бы».

Слово было написано сильно, с нажимом, так что бумага чуть не порвалась. Перо процарапало волокна.

Это был самый глупый урок. Берент настаивал на нем годами. Он верил, что если заставить меня воображать, то во мне проснется эмпатия. Что если я смогу представить чужую боль или чужую радость, то стану меньше монстром и больше... кем? Человеком?

— Просто закройте глаза и представьте себе что-то, чего у вас нет, но чего вам очень хочется, — говорил он, сидя напротив, сложив руки на коленях. Его пальцы были тонкими, узловатыми, пахли старыми книгами.

— Человека? — спросил я тогда, искренне не понимая сути задания. У меня тогда рот наполнился слюнями. После прожаренного куска мяса с какими-то овощами, я мысленно представлял, как раздираю напополам тушу. И ем ее. Сырой. Но еще теплой.

Берент поперхнулся воздухом, закашлялся, затем улыбнулся той своей странной, грустной улыбкой.

— Ну, можно и человека... Только... эм... не в том понимании, в котором вы их... обычно представляете, когда остаетесь один на один с вашим завтраком.

Я нахмурился. Мне не нравилось, когда он намекал на мои «темные» часы. На те моменты, когда древняя кровь пела в венах, требуя выхода.

— Тогда я не могу, — ответил я холодно. — У меня есть все, что мне нужно. Еда. Тепло. Тишина.

— Значит, вам просто однажды нужно что-то получить, а потом... потерять, — тихо произнес Берент. Его глаза стали серьезными, почти печальными. — Что-то очень важное. И тогда вы будете мечтать о том, что было бы, если бы это не случилось. Мечта рождается из боли утраты, мальчик мой. Из желания вернуть невозвратное.

Старый ворон. Он накаркал свою смерть.

Это была первая и последняя мечта, которую я позволил себе сформулировать. Не словами. Ощущением. Желание, чтобы тот день не наступил. Чтобы двери не распахнулись. Чтобы серые мантии не вошли в зал. Чтобы Берент не упал, пронзенный сталью, которую я вытащил из его груди и сломал, в наказание за то, что она осмелилась лишить меня моего человека.

Чтобы все осталось по-прежнему. В этой холодной, безопасной пустоте, где я знал правила игры.

Но я понимал, что мечты — это глупость. Пустая трата… я вспомнил магические трактаты… нейронных связей. Мечтать можно обо всем: о полете, о власти, о крови врага. Но разве оно сбудется? Мир жесток. Мир берет. Мир не отдает. Какое дело мне до пустых фантазий? Сидеть и переливать в голове из пустого в порожнее, пока реальность точит твои кости? Бессмыслица.

— Попробуйте помечтать о том дне, когда вас приведут к вашему отцу, — предложил Берент в другой раз. Он всегда искал компромиссы.

— Меня не приведут к нему, — усмехнулся я. — Потому что я — чудовище. Потому что даже среди драконов я — изгой. Мой отец боится меня больше, чем своих врагов. Я слышал этот разговор. Когда мать говорила с посланниками и умоляла забрать ее отсюда.

— Вы просто древняя кровь, — возразил он, и в его голосе звучала такая непоколебимая вера, что мне стало тошно. — Вы... больше дракон, чем человек. Но я верю, что человек в вас тоже есть. И я пытаюсь его разбудить. Это дело моей жизни! Меня официально не существует, Элифер. Я был казнен за преступление, которого не совершал. Так объявили миру. Но вместо плахи меня приставили к вам. С самого вашего первого крика. Не подведите меня... Не дайте мне умереть зря.

Я помнил его последние слова. Четко. До каждой интонации.