Глава 21

Голос Шахина обманчиво спокоен. В его глазах – пожар. – Я никуда с тобой не иду! – цежу я. Мысль о Максиме – бледном, избитом, в больничной палате – придаёт сил. Мне больше нечего терять. Шахин ждёт. – Ты не слышишь? – я выкрикиваю ему в лицо, вжимаясь в спинку кресла. – Я не иду с тобой, чудовище! Смотрю Шахину в глаза, пытаясь испепелить взглядом, вкладывая в него всю свою боль, всю безысходность. – Мелек, – говорит он, даже не глядя на сестру, которая забивается в угол и дрожит мелкой дрожью. – Отодвинься от неё. – Брат… пожалуйста… – лепечет она сквозь слёзы, судорожно вцепившись в мой рукав. – Не надо… она не виновата… это всё я… – Я сказал, отодвинься. Его голос не повышается ни на децибел, но в нём звучит такая угроза, что Мелек инстинктивно отодвигается. Её пальцы разжимаются, оставляя на рукаве влажные следы. Шахин протягивает руку в салон. Широкая ладонь, сильные пальцы – рука человека, привыкшего брать то, что хочет. – Руку, Александра. – Пошёл к чёрту! Я отбиваю его руку и судорожно мечусь к Мелек, пытаясь перелезть через неё и сиденья. Но он быстрее. Он не тратит больше времени на слова, на уговоры, на видимость цивилизованности. Он просто наклоняется, запускает руки в машину, как хищник в нору, и в следующую секунду его пальцы смыкаются на моём предплечье железным капканом. – Нет! Его хватка как стальные тиски. Он не обращает внимания на мои крики, он просто тащит. Я упираюсь ногами, цепляюсь свободной рукой за подголовник, за ремень безопасности, за всё, что попадается под руку. Я бью его ногой в колено – он, кажется, даже не морщится, будто я бью в каменную стену. Он методично, с пугающим спокойствием вытаскивает меня из машины, как упирающегося, взбесившегося зверя из клетки. Я вываливаюсь из «Рено», больно ударяюсь коленями о пыльный асфальт. Острая боль прошивает ноги. Он не даёт мне даже секунды на передышку. Одним движением ставит меня на ноги, его рука всё ещё сжимает моё предплечье – там точно останутся синяки. – Отпусти! Ты делаешь мне больно! – Я ещё не начинал, – выдыхает он мне в лицо, и в его тёмных глазах полыхает настоящая буря – первая искренняя эмоция, которую я вижу на его лице. Он волочёт меня к своему чёрному внедорожнику. Я упираюсь изо всех сил, но мои кроссовки бесполезно скользят по асфальту. В горле першит от пыли и собственных криков. Я судорожно оборачиваюсь через плечо. Орхан сидит в своей машине, бледный как полотно, вцепившись до побелевших костяшек в руль и глядя прямо перед собой. Он боится даже посмотреть в нашу сторону. Мелек. Она высовывается из открытой двери, её лицо искажено таким отчаянием, что у меня сжимается сердце. Она тянет ко мне тонкую руку, будто может удержать на расстоянии. – Брат! Не наказывай её! Брат! Прошу тебя! Умоляю! Он не оборачивается. Даже не замедляет шаг. Один из его людей – безликий, в тёмном костюме – распахивает заднюю дверь внедорожника. Шахин буквально забрасывает меня внутрь. Я ударяюсь коленом о жёсткую обивку, боль простреливает ногу. Отползая на другую сторону кресла, я прижимаюсь к противоположной двери. Дёргаю ручку – не открывается. Он садится следом, занимая слишком много пространства своим присутствием. Дверь захлопывается. Я тут же бросаюсь на него, колочу кулаками по его груди, по плечам – куда придётся. Удары слабые, беспорядочные, бесполезные. – Отпусти! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Мой брат! Я должна к брату! Он умирает там один! – Успокойся! – он ловит мои запястья одной рукой, прижимая меня к сиденью. Я брыкаюсь, пытаясь ударить его ногами, извиваюсь как пойманная рыба. – Да что с тобой не так, девочка? Что мне с тобой делать? Ты себя покалечишь! – Отпусти меня, скотина! Потом я кричу что-то на турецком. На турецком? Шахин на секунду замирает. Его хватка на моих запястьях мгновенно становится болезненной, почти невыносимой. Сквозь пелену эмоций понимаю, что выдала себя. Но сейчас мне всё равно! Движение машины, шум мотора, всхлипывания Мелек, которую другой охранник усаживает на переднее сиденье – всё исчезает, растворяется. Существуем только мы двое. Он смотрит на меня в упор, не мигая. – Что ты сказала? Его глаза сужаются до щёлочек. В них читается не просто удивление. Он смотрит так, будто я его предала. Смешно. – Пусти… – шепчу я на турецком, понимая, что маска окончательно сорвана, что пути назад нет. А потом плотина окончательно прорывается. Мне плевать, что он теперь знает. Мне нужно, чтобы он понял – понял хоть что-то в этом кошмаре. – Да! – я выкрикиваю ему в лицо, переходя на турецкий, который так долго, так тщательно прятала. – Да, я говорю! Я всё понимаю, Шахин! Каждое твоё лживое слово! Каждую твою угрозу! Каждое оскорбление твоей тётки! Он смотрит на меня, не мигая, его лицо постепенно превращается в маску. – Ты не понимаешь! – кричу я, и слёзы, которых я не чувствую, горячими ручьями текут по щекам. – Мой брат в больнице! Его избили! Он там один, совсем один! А я даже не знала. Шахин молчит, его лицо окончательно превращается в гранитную маску – непроницаемую, нечеловеческую. – Он один! – мой голос срывается на хрип, горло саднит. – Совсем один! Ты понимаешь? А я здесь! Из-за тебя! У него никого нет, кроме меня! Никого! Мы выросли в детском доме, Шахин! Его глаза расширяются. Всего на долю секунды. Едва заметный, неконтролируемый шок, который он тут же подавляет, загоняет вглубь. Но успеваю заметить. Я вижу, как что-то дрогнуло в его каменном лице. А потом маска возвращается на место. Я жду. Жду чего угодно – вопроса, гнева, хоть какой-то человеческой реакции. Он не говорит ничего. Он просто разжимает пальцы, освобождая мои запястья, и отворачивается к окну, глядя на проносящийся мимо пейзаж. Будто меня не существует. Будто я не кричала только что, разрывая душу, выворачивая наизнанку самое сокровенное. Он бессердечен. Абсолютно, непробиваемо, нечеловечески бессердечен. Моя истерика угасает так же внезапно, как и вспыхивает, оставляя после себя только пустоту и слабость. Я отползаю к самой двери, прижимаюсь пылающим лбом к холодному стеклу и беззвучно плачу. Слёзы текут и текут, но внутри пусто, мертво. Мелек, сидящая спереди, медленно оборачивается. В её огромных карих глазах тоже стоят слёзы, подбородок дрожит. Она протягивает тонкую руку между креслами и осторожно, почти невесомо касается моего плеча. Я не реагирую. Нет сил даже на это. Машина трогается. В салоне стоит оглушительная тишина, нарушаемая только тихими, судорожными всхлипами Мелек и монотонным гулом мотора, уносящего меня обратно в клетку. Обратно в каменную темницу Таш-Конака. Дорога обратно в Мардин проходит как в тумане. Я смотрю на проносящийся за окном пейзаж, не видя его. Каменистые холмы, редкие деревья, выжженная солнцем земля – всё сливается в одно бессмысленное пятно. Когда внедорожник проезжает под каменной аркой ворот. Я совершенно опустошена. Выжата досуха. Шахин выходит первым. Обходит машину, открывает мою дверь резким движением. – Выходи. На этот раз я подчиняюсь. Сил на борьбу не остаётся – ни физических, ни моральных. Я вылезаю из машины на ватных, непослушных ногах. На широких каменных ступенях, ведущих в дом, нас уже ждут. Хюмейра стоит, скрестив руки на груди, её лицо – маска ледяного презрения и нескрываемого, почти неприличного торжества. Она смотрит на меня, как на грязь, которую приносят на подошвах в её безупречно чистый дом. Её губы кривятся в злорадной усмешке. Рядом с ней, чуть позади – Каан. Он смотрит не на меня. Его взгляд прикован к Мелек, которую охранник выводит из машины – бережно, но настойчиво. В его глазах такая смесь жалости и беспомощности, что мне становится тошно. Он хочет что-то сказать, но не смеет. – Я же говорю, племянник, – шипит Хюмейра по-турецки, даже не пытаясь скрыть свой триумф. – Дикую кошку не приручить. Только позор на нашу семью. Грязь с улицы всегда остаётся грязью. Шахин игнорирует её с таким совершенным безразличием, будто она пустое место. Он хватает меня за локоть и ведёт вверх по ступеням. Проводит меня через гулкий внутренний двор, где журчит фонтан – такой мирный, такой безмятежный среди этого хаоса. Мимо каменных колонн, вверх по лестнице на вторую террасу. Прямо к моей комнате – золотой клетке. Он толкает меня внутрь. Я спотыкаюсь о край ковра, едва удерживаю равновесие. Оборачиваюсь, готовая к новой схватке. Шахин стоит на пороге, заполняя собой дверной проём. Он смотрит на меня тяжёлым, нечитаемым взглядом. Я молча смотрю на него, вытирая тыльной стороной ладони слёзы со щёк. Тушь размазывается, наверное, я выгляжу как сумасшедшая. Он разворачивается и выходит, закрывая за собой тяжёлую деревянную дверь. И я слышу, как в замке медленно, с металлическим скрежетом поворачивается громоздкий ключ. Один оборот. Другой. Третий. Заперта.