Глава 24

Три недели. Двадцать один день, похожий один на другой, как стёртые ступени местных лестниц. Сентябрь в Мардине доживает последние дни, цепляясь за лето с отчаянием умирающего. Город балансирует на грани – между палящим зноем, что всё ещё правит днём, и осенней прохладой, крадущейся с гор по ночам. Скоро придёт октябрь, и это хрупкое равновесие рухнет. Солнце плавит камни медовых стен, выжигает воздух до звенящей прозрачности, превращая долину внизу в дрожащее марево, где тают очертания далёких деревень. Ветер доносит запах пыли и выгоревшей травы. Но в моей комнате за толстыми стенами Таш-Конака царит прохладный полумрак. Сумрак склепа. Каменная прохлада пропитана запахом старого дерева и застоявшегося времени. Ближе к вечеру я иногда выхожу на террасу. В эти мгновения, когда солнце клонится к горизонту, заливая город терракотой и золотом, Мардин кажется почти прекрасным – древним, величественным и бесконечно чужим. Я живу в вакууме. Шахин исчез. Никто не говорит, куда он уехал и когда вернётся. Его имя в доме произносят шёпотом, с опаской оглядываясь на тени, словно он может материализоваться из воздуха в любой момент. Но страшнее его появления – моё неведение. Максим. Имя брата пульсирует в висках каждый раз, когда я открываю глаза утром, и остаётся последним, о чём я думаю перед тем, как провалиться в беспокойный сон. Голос женщины из телефона звучит в моей голове бесконечной, заезженной пластинкой. Жив ли он? Выписали ли его? Или он всё ещё лежит там, глядя в белый потолок и думая, что сестра его предала? Я пытаюсь. В первые дни я пытаюсь умолять. Когда девушка в зелёном платке – я узнала, что её зовут Эсра – приносит мне обед, я хватаю её за руку. Я не угрожаю, не кричу. Я плачу. – Пожалуйста, – шепчу я, суя ей в ладонь золотой браслет, тот самый, который когда-то швырнула в Шахина. – Возьми это. Возьми всё, что есть в шкатулках. Только дай мне телефон. Один звонок. Пять секунд. Пожалуйста, Эсра. У меня брат болеет. Она отдёргивает руку, словно золото раскалено. В её глазах плещется животный ужас. – Нельзя, ханым, – лепечет она, пятясь к двери. – Запрещено. Шахин бей убьёт. Хюмейра ханым выгонит. Нельзя. – Никто не узнает! – Стены слышат, – шепчет она и выбегает, лязгнув замком. Больше я не пытаюсь. Я понимаю: в этом доме страх перед хозяином сильнее жадности, сильнее жалости, сильнее всего. Мне отрезали язык, заткнули уши и завязали глаза. Изоляция полная. Я не вижу Мелек. Жива ли она? Наказана? Заперта в подвале? К ней меня не пускают. Я задаю вопросы стенам, но стены молчат. Каан тоже исчез. Видимо, приказ брата оказался сильнее его желания играть в благородного рыцаря. Я остаюсь совсем одна. Хюмейра приходит раз в несколько дней. Она входит в комнату бесшумно, как змея, проверяя, не сошла ли я с ума, не натворила ли глупостей. И, кажется, рассчитывает на это. – Когда? – спрашиваю я, сидя у окна и глядя на выжженную долину. Я даже не оборачиваюсь к ней. Сил на ненависть не осталось. Осталась только тупая, ноющая усталость. – Терпение, – цедит она. – Вокруг дома полно охраны. Шахин поставил вдвое больше людей перед отъездом. Мышь не проскочит. Жди. – Я жду уже вечность. – Значит, подождёшь ещё. Если хочешь выбраться живой. Она кормит меня «завтраками», обещаниями, полунамёками. А я… я превращаюсь в ту самую тень, которую она хочет видеть. Ем механически, чтобы не умереть, ведь мёртвые не могут спасать своих братьев. Я надеваю платья, которые мне приносят, перестав бороться за свои джинсы. Часами сижу неподвижно, глядя, как солнце ползёт по ковру. Снаружи я кажусь смирившейся. Сломанной. Но внутри, под слоем пепла и апатии, тлеет уголёк. Страх за Максима не даёт мне погаснуть окончательно. Я прокручиваю в голове сотни сценариев: как я выберусь, как доберусь до границы, как ворвусь в палату к брату. Эти фантазии – единственное, что удерживает меня на плаву в этом вязком, душном безвременье. Но с каждым днём надежда становится всё призрачнее, тает, как лёд на солнце Мардина. А потом наступает тот вечер. Солнце уже почти касается горизонта, окрашивая известняковые стены особняка в цвет запёкшейся крови, когда вакуум лопается. Сначала меняется звук. Обычно вечер в Таш-Конаке наступает плавно: затихают голоса прислуги на кухне, громче начинают стрекотать цикады, а ветер с долины приносит запах остывающего камня. Но сегодня этот ритм грубо нарушен. Рёв моторов разрывает тишину. Не один автомобиль – целая колонна. Звук агрессивный, хозяйский. Он приближается с нижней дороги, нарастая, как лавина. Я вздрагиваю и роняю книгу, которую безуспешно пытаюсь читать последние два часа. Ворота. Тяжёлый лязг металла, скрежет петель, который я слышу даже отсюда. Во двор въезжают машины. Я не знаю сколько, но точно не одна… Хлопают двери. Раздаются голоса – резкие, отрывистые команды на турецком. Суета. У меня перехватывает дыхание. Шахин вернулся! Сердце, три недели бившееся в ритме апатии, вдруг срывается с места и теперь колотится в горле, мешая дышать. Я не понимаю, что со мной. Не могу определить ни род внезапного волнения, ни причину, откуда оно взялось. «Тише воды, ниже травы», – шипит в голове голос Хюмейры. – «Стань тенью. Не провоцируй». Я мечусь по комнате. Сесть? Встать? Где мне быть, когда он войдёт? А он войдёт, я знаю это точно. Он не пойдёт мыться, не пойдёт есть, не пойдёт к тёте. Он придёт проверить свою пленницу. Свою вещь. Я опускаюсь в кресло в углу, подальше от света. Сцепляю руки на коленях. – Я спокойна, – шепчу я одними губами. – Я покорна. Я никто. Снизу доносятся шаги. Не лёгкая поступь служанок, не шарканье Хюмейры. Тяжёлые, уверенные шаги, от которых, кажется, вибрирует сам камень. Они приближаются. По коридору. Ближе. Ещё ближе. Останавливаются прямо у моей двери. В замке скрежещет ключ. Резко, властно. Один оборот. Второй. Я вжимаюсь в спинку кресла, теряю способность дышать. Дверь распахивается. На пороге – Шахин. Он выглядит иначе. Запылённый. Чёрная рубашка расстёгнута на груди, рукава закатаны небрежно, на брюках – следы дорожной грязи. На лице – тёмная щетина, делающая его черты ещё резче. Под глазами залегли глубокие тени. Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим. Но от него исходит такая волна силы и опасности, что мне хочется исчезнуть. Шахин шагает в комнату. Его взгляд мгновенно находит меня в полумраке угла. Тяжёлый, нечитаемый взгляд. Я замираю, не смея вдохнуть. Вспоминаю наказ Хюмейры. Опускаю глаза. – Александра. Моё имя звучит хрипло. Я жду обвинений. Жду, что он скажет: «Ты пыталась сбежать». Жду гнева за ту сцену на трассе. Жду, что он подойдёт и схватит меня. Но он не сдвигается с места. – Встань, – говорит он. Я медленно поднимаюсь, держась за подлокотник кресла, чтобы унять дрожь в ногах. Поднимаю на него взгляд. Шахин смотрит на меня ещё секунду – странно, изучающе, будто проверяя, здесь ли я на самом деле. В его глазах нет ярости. Там что-то другое. Мрачное удовлетворение? Он молча делает шаг в сторону, освобождая дверной проём. Я хмурюсь, не понимая. Чего он ждёт? А потом в проёме возникает тень. Кто-то стоит за его спиной в коридоре. Кто-то невысокий, ссутулившийся. Фигура шагает на свет. Мир качается. Пол уходит из-под ног, стены комнаты плывут, звуки исчезают. Остаётся только звон в ушах и этот силуэт. Подросток. Худой, в мешковатой футболке. На лбу – белая нашлёпка пластыря. Под глазом цветёт жёлто-фиолетовый синяк. Он опирается на костыль, поджимая левую ногу. Поднимает голову, и я вижу эти глаза. Большие, карие, испуганные глаза. – Санька? – тихо, неуверенно произносит он. Максим.