Глава 26

Шахин не двигается. Он всё так же стоит у входа, но теперь, когда зрителей нет, маска спокойного хозяина стекает с него, как воск. Усталость проступает резче, обнажая хищника, загнанного собственной охотой. Тени под глазами – как чернильные пятна на смуглой коже, а плечи под рубашкой, пропитанной дорожной пылью, едва заметно опускаются. Он выглядит измотанным. И от этого – ещё более опасным. Как зверь, который не спал двое суток и держится на чистом адреналине и ярости. Я делаю шаг к нему. В груди чувство – острое, горячее, сбивающее с толку. Адская смесь неверия и… облегчения, от которого подкашиваются ноги. – Зачем? – мой голос дрожит, срывается на хрип. Я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза, в эту бездонную черноту. Шахин медленно моргает, словно выходя из транса. Его взгляд фокусируется на мне, тяжёлый, физически ощутимый. – Что «зачем», Александра? – Зачем ты привёз его сюда? – Я делаю ещё шаг, сокращая дистанцию, вторгаясь в его личное пространство. Раньше я бы не посмела. – Ты мог… просто сказать мне, что с ним всё будет в порядке, а ещё лучше – отпустить к нему. – Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Горло саднит. – Но ты привёз его в свой дом. В эту… в эту клетку. Зачем? Шахин усмехается – коротко, без веселья. Уголок рта дёргается вверх, обнажая что-то жестокое. Он отлепляется от косяка, и я невольно напрягаюсь, ожидая выпада. Но он проходит мимо меня вглубь комнаты, к столику с графином. Я слышу, как звенит стекло о стекло. Он наливает воду, выпивает залпом. Я смотрю на его профиль, на резкую линию челюсти, заросшую щетиной, вижу, как судорожно дёргается его кадык. Он пьёт жадно, как животное после долгого бега. – У него там нет будущего, – отрезает он, с глухим стуком опуская стакан на стол. – Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока его добьют. У твоего брата талант находить проблемы, Александра. Впрочем, это у вас семейное. А у меня нет желания каждый раз переворачивать континент, чтобы вытаскивать его из очередной ямы. Теперь он будет под моим присмотром. – Нет будущего… – я качаю головой, чувствуя, как внутри закипает протест. Меня трясёт, но я держу спину прямой. – Ты не Господь Бог, Шахин, чтобы решать, у кого есть будущее. Если бы не ты, я бы сама его забрала. Я бы справилась. Я умею заботиться о тех, кого люблю. Шахин медленно поворачивается. В его глазах вспыхивает тот самый тёмный, тяжёлый огонь – огонь человека, привыкшего брать то, что он хочет. – Тебе больше не нужно ни о ком заботиться, – его голос звучит пугающе ровно. – Теперь у вас есть я. А ты прекращай сопротивляться неизбежному. От твоих попыток убежать у меня уже мигрень. Ты меня поняла? Я смотрю на него, и слова застревают в горле. Мой взгляд скользит по его фигуре. Идеальная ткань рубашки испорчена грязью. На дорогих ботинках – комья земли. Они что шли пешком через горы? – Ты поехал за Максом… Сам перевёз через границу. Точно так же, как когда-то меня. – Шахин молчит. Желваки на его скулах напрягаются, выдавая раздражение. Он ненавидит оправдываться. – Ты бросил свои тёмные делишки… и отправился за моим братом. Зачем? Какая тебе разница, сгниём мы или нет? Он смотрит долго, пронзительно. Так смотрят хищники перед прыжком. – Я привык контролировать свои инвестиции, – холодно бросает он, делая медленный шаг ко мне. – Твой брат – гарантия твоего смирения. Он – мой залог. – Мечтатель, – шепчу я. Он резко сокращает расстояние. Я не отступаю ни на сантиметр. Я стою и смотрю в лицо своему чудовищу. Мы так близко, что я чувствую жар, исходящий от его разгорячённого тела. Меня накрывает его запахом – густым, терпким ароматом оружейной стали, дорогого табака и ночи. И запахом безопасности. Я схожу с ума. Откуда это? Рядом с похитителем. Рядом с тем, кто сломал мою жизнь. – Не испытывай моё терпение, Александра, – его голос понижается до вибрирующего шёпота, от которого волоски на руках встают дыбом. Он нависает надо мной, заслоняя собой свет, подавляя своей мощью. – Я сделал это, чтобы ты прекратила свои жалкие попытки сбежать. Ты нужна мне живой. И покорной. Его горячее дыхание обжигает кожу. – Я и покорная? – горько усмехаюсь я, глядя ему прямо в глаза. – Ты бредишь. – Кто бы сомневался… Его взгляд скользит по моему лицу – тяжёлый, собственнический – и замирает на губах. Воздух между нами становится вязким. – …Но ты принадлежишь мне. А значит, будешь слушать то, что я говорю. – Попробуй заставь. Дальше – безмолвная дуэль. Гордость вопит внутри, требуя ударить, расцарапать эту самоуверенную маску, стереть выражение превосходства. Но сердце… сердце предательски сжимается от болезненной благодарности. Оно ломает меня изнутри. Я опускаю голову, не в силах больше выносить напор его чёрных глаз. Смотрю на его руки, опущенные вдоль тела. Сильные пальцы, способные убить – и спасти. – И всё же… спасибо. Слово царапает горло, будто глотаю битое стекло. Признание даётся мне почти физической болью. Шахин замирает. Тишина становится звенящей. – Что ты сказала? – его голос звучит опасно тихо. Я вскидываю подбородок. Мне нужно, чтобы он видел: я не сломлена, но я плачу по счетам. – Спасибо, – повторяю я, твёрдо глядя в его потемневшие глаза. – За то, что он жив. За то, что ты не бросил его там. За то, что привёз его ко мне. Во взгляде Шахина что-то меняется. Он смотрит на меня с пугающей жадностью, словно человек, умирающий от жажды, которому, наконец, дали воды. Он медленно поднимает руку. Я инстинктивно напрягаюсь, всё тело готово к защите. Я жду захвата, жёсткости. Но он лишь касается кончиками пальцев моей щеки. Это прикосновение как ожог. Оно едва ощутимое, почти невыносимо нежное для такого человека, как он. От подушечек его пальцев по коже бежит высоковольтный разряд, прошивая позвоночник и ударяя в низ живота. Его пальцы шершавые, мозолистые, обжигающе горячие. Он проводит большим пальцем по моей скуле, стирая след засохшей слезы. Глаза Шахина лихорадочно блестят, в них читается голод, который он сдерживает из последних сил. Мы стоим так бесконечно долго. Я не дышу, пойманная в капкан его взгляда и тепла его руки на моем лице. Я должна отшатнуться, ударить, убежать. Но я не могу даже пошевелиться. – Скажи мне, – хрипло выдавливаю я, не разрывая зрительного контакта. – Какая цена у твоей доброты?