Глава 27

Его пальцы, замершие на моей скуле, вздрагивают, но он не убирает руку. Напротив, его ладонь становится тяжелее, словно он хочет удержать моё лицо в фокусе, не дать мне отвести взгляд. Вопрос о цене, кажется, задевает его. Я вижу, как в глубине его чёрных глаз вспыхивает глухое раздражение, смешанное с чем-то похожим на разочарование. – Ты всё ещё мыслишь, как пленница, – произносит он низким, вибрирующим голосом. Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе, и это движение – собственническое, но пугающе нежное – лишает меня остатков воли. – Думаешь, я выставлю счёт за жизнь мальчишки? Шахин делает шаг ближе, окончательно стирая границы между нами. Теперь я чувствую жар его тела всем своим существом. – Я не лавочник на базаре, Александра. Не торгую жизнями тех, кто находится под моей крышей. – Тогда что? – мой голос дрожит, срываясь на шёпот. – Ты ничего не делаешь просто так. Я знаю тебя. – Ты не знаешь меня, – резко обрывает он, и его глаза сужаются. – Ты знаешь того, кого придумала в своём страхе. Он убирает руку с моего лица, и кожа мгновенно остывает, словно меня лишили источника тепла. Шахин отступает на шаг, возводя между нами невидимую стену. Я моргаю, выныривая из дурмана его близости. – Цена – это не золото и не твоё тело на одну ночь. Это слишком дёшево. – Он усмехается, но улыбка выходит горькой. – Цена – это твоя верность. Перестань видеть во мне врага, который хочет тебя уничтожить. Перестань искать подвох в каждом моём шаге. Просто прими то, что я даю. Он замолкает, глядя на меня тяжёлым, требовательным взглядом, ожидая, пойму ли я. Но потом, словно устыдившись этой вспышки откровенности, резко отворачивается к окну. – Но ты сам привёз меня… – Иди к нему, – перебивает он сухо, не глядя на меня. – Ему нужно увидеть, что ты в порядке. – Ты… разрешаешь? Он не поворачивается. Я вижу только его напряжённую спину. – Дверь открыта. Ты больше не заперта в этой комнате. Но запомни, Александра… – Его тон резко меняется, возвращается сталь и привычная угроза. Он поворачивает голову, и я вижу его профиль – жёсткий, неумолимый. – …За ворота – ни ногой. Иначе я отправлю его обратно в ту канаву, из которой достал. И на этот раз я буду смотреть, как он тонет. Я знаю, что он врёт. Просто знаю. Он слишком много вложил, чтобы выбросить это теперь. Но я киваю. – Я поняла. Я разворачиваюсь на ватных ногах и иду к двери. У самого порога останавливаюсь. – Что с Мелек? Оглядываюсь. Шахин стоит, опустив руки, и смотрит мне вслед. В полумраке он кажется одинокой чёрной скалой, о которую разбиваются любые волны. – Она у себя, – говорит он, – Тебе не нужно о ней думать. Я выхожу в коридор. Сердце колотится в рёбра, отдаваясь болью. Я иду к брату, и впервые за этот бесконечный месяц не чувствую себя загнанной в угол крысой. Правила игры изменились. Я останавливаюсь перед дверью в комнату Максима. Рука зависает над ручкой. Я получила то, что хотела, но цена за это может оказаться непомерной. Сзади слышатся тяжёлые шаги. Шахин не остался в холле. Он идёт за мной. Я чувствую его приближение спиной, кожей. Он останавливается прямо позади меня, так близко, что я снова чувствую этот запах – запах моей погибели и моего спасения. Он кладёт свою горячую ладонь поверх моей руки на дверной ручке и давит, открывая дверь. – Иди. Наслаждайся моим подарком. Комната, которую выделили Максиму, находится наверху, в противоположной стороне от комнаты Мелек. Я нахожу её быстро – у двери дежурит охрана. Двое мужчин в чёрном, но, завидев меня, они молча расступаются. Никто не преграждает путь. Никто не требует вернуться. Я толкаю дверь и вхожу. Здесь пахнет лавандой и дорогими лекарствами. Просторная комната с низкими сводами, застеленная коврами, в которых утопают ноги. Окна выходят на холм, под ними – кусты – я слышу шелест листвы и стрекот цикад. Максим лежит на широкой кровати, утопая в горе подушек. В руках – новенький телефон. Рядом, на тумбочке из тёмного ореха, выстроилась батарея пузырьков, блистеров, стакан с водой и зарядное устройство. Он не спит. – Ты пришла, – он поворачивает голову, и его губы трогает слабая, полусонная улыбка. Я подтаскиваю тяжёлое кресло к самой кровати и сажусь. Беру его руку – тёплую, живую – в свои ладони. – Как ты? Больно? – Терпимо, – он морщится, пытаясь устроиться удобнее. – Вкололи что-то мощное. Голова плывёт, как будто я на карусели, но боли почти нет. Скоро всё заживёт. Я глажу его пальцы, сбитые, с заусенцами. Мой младший брат. Моя единственная семья. Я так боялась, что потеряла его. – Тут круто, Сань, – бормочет он, обводя взглядом комнату. – Реально дворец. Я таких комнат раньше видел. – Да, – киваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. – Здесь… красиво. – И хозяин… – Максим зевает, глаза у него слипаются. – Серьёзный мужик. Видно, что он здесь царь и бог. Как он охрану построил, пока меня везли… Уважают его. – Боятся, – поправляю я тихо, но Максим не слышит. – Знаешь, что он мне сказал? – брат с трудом разлепляет веки, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. Я напрягаюсь. – Что? – Сказал, что ты упрямая. Что с тобой сложно. Но что он… – Максим делает паузу, подбирая слова, его язык заплетается от лекарств. – …что он никому тебя не отдаст. Холод пробегает по спине. Никому не отдаст. Признание влюблённого или приговор собственника? Скорее, второе. – Он так сказал? – Ага. В машине ночью. – Максим слабо сжимает мою руку. – Санька… ты не дури. Я же вижу, ты дёрганая какая-то. Глаза красные. Плакала? – Переволновалась, – вру я. Ложь даётся всё легче. Она становится второй кожей. – Не упусти его, – шепчет брат, глаза снова закрываются. – Он за тебя горой. И за меня вписался… просто потому, что я твой брат. Где ты ещё такого найдёшь? Знал бы он, что доброта Шахина продлится ровно до того момента, пока он не получит желаемое. А после… Полетим мы с этой горы кубарем, братишка. Вот тогда-то всё и начнётся. Надо бежать. Но как – с больным братом на руках? Даже если сбежим, что дальше? Снова отдать Макса в тот зверинец? Как я смогу… Максим замолкает, дыхание выравнивается. Лекарства берут своё, утягивая его в сон. Я сижу, не шелохнувшись, и смотрю на его лицо. На этот нелепый пластырь на лбу. «Не упусти его». Горький смех подступает к горлу. Я бы рада его «упустить». Я бы рада бежать от него на край света. Но теперь… Я смотрю Максима. На дорогие лекарства на тумбочке. Максим – это не гость. И не пациент. Это мой якорь. Шахин приковал меня к этому дому надёжнее, чем любые цепи и решётки. Пока Максим здесь, пока он слаб и нуждается в помощи – я никуда не уйду. Я буду шёлковой. Буду послушной. Буду улыбаться и носить платья, которые он выбирает. Потому что альтернатива ужасна. Максим начинает тихо похрапывать. Ему снится, наверное, что он в безопасности. Что его сестра счастлива с богатым и сильным мужчиной. Пусть спит. Пусть верит в эту сказку. Я осторожно высвобождаю руку из его ладони. Поправляю одеяло. Подхожу к окну. За стеклом уже загустела ночь. Сад тонет в тенях. Что теперь творится в моей голове? Какой клубок чувств? Знаю точно – не могу ненавидеть того, кто вернул жизнь моему брату. А больше я ничего не понимаю. Отворачиваюсь от окна. Нужно уходить. Максим спит, ему нужен покой. А мне нужно… мне нужно вернуться в свою комнату. Выхожу в коридор, бесшумно прикрыв за собой дверь. В коридоре пусто и тихо. Только настенные светильники отбрасывают длинные, дрожащие тени. Я делаю вдох, пытаясь успокоиться. Всё самое страшное позади. Максим жив. Шахин… Шахин сменил гнев на милость. Кажется, буря утихла. Я делаю шаг по направлению к лестнице. И тут из-за угла из густой тени колонны выступает фигура. Чёрное платье в пол. Жёсткая, прямая спина. Лицо, похожее на застывшую маску скорби и злобы. Хюмейра.