Глава 29

Его поцелуй — это захват территории. Как клеймо — больно и навсегда. Я должна оттолкнуть его. Ударить. Расцарапать ногтями щёку. Сделать хоть что-то, чтобы остановить это безумие, пока оно не поглотило меня целиком. Ладони упираются в его твёрдые плечи. Но это всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Шахин даже не покачнется. Он вжимает меня в край стола так, что становится больно в местах соприкосновения с деревом. Воздух между нами исчезает полностью. На губах Шахина — горький виски. Он смешивается с пылью дорог, с потом и терпким ароматом мужчины. Этот запах заползает внутрь меня, поражает каждую клеточку и остаётся там навсегда. Он дурманит и делает мысли вязкими. Я задыхаюсь и не понимаю от чего больше. От злости. От собственного бессилия. От того, как близко его тело. — Пусти! — пытаюсь выкрикнуть, но звук тонет у него во рту. Он глотает мои слова вместе с воздухом. Его требовательные руки скользят у меня по спине, сжимают талию, притягивают ещё ближе, хотя ближе уже некуда. Он берёт, не спрашивая. Он явно считает это по праву своим. Ярость вспыхивает белым, слепящим пламенем. Ах так? Хочешь войну? Получай. Я вгрызаюсь зубами в его нижнюю губу. Сильно впиваюсь. До металлического привкуса крови на языке. Шахин рычит прямо мне в рот, но не отрывается. Даже хватку не ослабляет. Вместо этого его пальцы, наоборот, впиваются сильнее. Боль его только раззадоривает. Он целует жёстче, глубже, смешивая свою кровь с моим дыханием. Поцелуй превращается в бой без правил. Губы, зубы, язык — всё становится оружием. И никто не собирается сдаваться. И именно тогда происходит самое страшное. Тело предаёт меня. Колени подкашиваются. Внизу живота вспыхивает жар. Сердце колотится так, будто хочет вырваться и броситься Шахину навстречу. Я всё ещё упираюсь ладонями в его плечи, всё ещё пытаюсь сопротивляться… но пальцы уже сами сжимают ткань его рубашки и тянут на себя. Он это чувствует. И улыбается мне в губы о. Дрожь зарождается где-то внизу живота и расходится горячими волнами по венам. Адреналин, страх, ненависть и животный магнетизм этого мужчины смешиваются в гремучий коктейль. Я столько недель жила в напряжении, что теперь, под напором первобытной силы, все мои принципы дают трещину. Я перестаю бороться. На один, всего на один проклятый миг я отвечаю. Отвечаю с той же отчаянной яростью, с тем же голодом, который сжигает и его. Мир сужается до стука наших сердец и смешанного дыхания. И именно в этот момент он останавливается. Шахин резко рывком отрывается от меня. Он отшатывается, тяжело дыша, его грудь вздымается. В чёрных, расширенных зрачках я вижу своё отражение — растрёпанная, с пылающими губами и шальным взглядом. И вижу тёмное, пугающее торжество. Он почувствовал. Он понял, что я ответила. Глубокий вдох. Я предала себя. Показала чудовищу свою слабость. Стыд и паника накрывают с головой. Я уже не соображаю, что делаю. Рука взлетает сама, и звонкий хлопок разрывает тишину. Ладонь горит. Голова Шахина дёрнулась, на скуле проступает красное пятно. Я замираю в ужасе. Ударила Шахина Асланбея. Подписала себе приговор. Жду взрыва. Жду, что сейчас он меня уничтожит. Но он находит мой взгляд. В его глазах нет гнева. Нет ярости. Там плещется что-то тёмное, тягучее, отчего подкашиваются колени. Он проводит языком по укушенной губе, слизывая кровь. А потом берёт мою руку — ту, что только что его ударила. Дёргаюсь, пытаясь вырваться, но ничего не выходит. — Пусти... — голос срывается. Он молчит. Медленно подносит мою руку к лицу. Не отрывая взгляда, касается губами центра ладони. Губы горячие, влажные. Шахин целует медленно, с нажимом, вдыхая запах кожи. У меня перехватывает дыхание, а сердце останавливается. — Ты можешь ударить меня, Александра, — голос низкий, вибрирующий, от него мурашки по спине. — Потому что эта рука теперь моя. Как и её хозяйка. Вырываю руку со всей силы. На этот раз он позволяет. Отступаю, прижимая пылающую ладонь к груди, словно защищая сердце. — Ты безумец, — выдыхаю. — Больной! Маньяк! Зачем это делаешь? Зачем путаешь меня? Привёз брата, играешь в благородство, а потом... потом... Шахин отходит к столу. Движения у него немного рваные, он всё ещё пытается восстановить дыхание. Берёт стакан, льёт туда янтарную жидкость, выпивает залпом. Стучит стеклом о дерево столешницы. — Я не играю, — говорит он, не оборачиваясь. — Я устал от игр, Александра. Устал от того, что ты шарахаешься от меня, как от прокажённого. — А кем мне тебя считать? Он резко поворачивается. Его лицо в полумраке кажется высеченным из камня, тени под глазами делают его похожим на падшего ангела. — Тем, кто понимает тебя лучше, чем ты сама, — бросает он. — Ты ничего обо мне не знаешь! — Разве? — Он делает шаг ко мне, но останавливается, сохраняя дистанцию. — Я вижу, как ты смотришь на мир. Как волчонок, загнанный в угол. Ты скалишь зубы, кусаешься, готова перегрызть глотку любому, кто тронет твоего брата. — Потому что он — всё, что у меня есть! — Я знаю, — его голос вдруг становится тише, глуше. В нём проскальзывает та самая нота, которую я слышала, когда он говорил с Мелек. Усталость. Бесконечная, вековая усталость. — Я знаю, каково это, Александра. Остаться одному посреди руин. Когда на твоих плечах — ответственность за семью, а вокруг — только враги, ждущие твоей ошибки. Я замираю. Он говорит о себе. И в то же время — обо мне. — Мы с тобой похожи, — продолжает он, глядя мне прямо в душу. — Два одиноких волка, огрызающихся на этот проклятый мир. Я уважаю это в тебе. Именно поэтому я привёз Максима. Семья должна быть вместе. Я знаю цену потери. Его слова пробивают брешь в моей обороне, просачиваются внутрь, туда, где живёт моя собственная боль. Я мотаю головой, пытаясь отогнать это наваждение. Нельзя. Нельзя его слушать. Нельзя ему верить. Это ловушка. Самая хитрая из всех его ловушек — понимание. — Не смей, — шепчу я. — Не смей сравнивать нас. Ты лишил меня выбора. Ты украл мою жизнь. — Я дал тебе другую, — отрезает он. В его голос возвращается сталь. Момент слабости прошёл, передо мной снова Шахин Асланбей. — И пора тебе это принять. — Зачем? — слова вырываются сами, и в них звучит боль, которую я не могу скрыть. — Зачем тебе всё это? Ты же просто играешь. Наиграешься — и выбросишь, как надоевшую куклу. Ведь так? Почему мне так больно от этой мысли? Почему сердце сжимается, словно кто-то вонзил в него нож? Я не понимаю себя. Не понимаю, что со мной происходит. Шахин смотрит на меня долго, тяжело. В его глазах мелькает что-то странное — удивление? Боль? Или что-то ещё более опасное? — Ты... — он делает шаг ближе, не отрывая взгляда. Я замираю. Сама не знаю, почему я жду его ответа.