Глава 7

Дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения. Я замираю под одеялом, не дыша, вцепившись пальцами в ткань. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно по всему Мардину. Неужели… Нет, это не Шахин. Силуэт в дверном проёме – женский. Облегчение накатывает волной, но тут же сменяется новым страхом. Кто это? Что ей нужно? Фигура замирает на пороге, словно сама боится войти. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Луна льётся через огромное арочное окно, заливая комнату серебристым светом, и я вижу женщину не старше тридцати пяти – худую, почти призрачную, в длинном тёмном платье. Волосы распущены, чёрные, до пояса. Она стоит неподвижно, и в лунном свете кажется существом из другого мира. Потом она тихо, очень тихо ступает в комнату и прикрывает за собой дверь. Я инстинктивно натягиваю одеяло ещё выше. Готовлюсь кричать, если понадобится. Или драться. Хотя что я могу против кого-то здесь? Женщина делает шаг. Потом ещё один. Движется медленно и осторожно. Она останавливается в нескольких шагах от кровати. Я вижу её лицо – бледное, измождённое, с острыми скулами и запавшими глазами. Но черты знакомые. Слишком знакомые. Те же резкие линии, что у Шахина. Тот же изгиб бровей. Та же горбинка на носу. Родственница. Мы смотрим друг на друга в тишине. Она изучает меня долгим, пристальным взглядом. В её глазах нет враждебности тёти Шахина. Нет любопытства тётиных помощниц. Там что-то другое. Что-то, отчего сжимается горло. Сочувствие. – Не бойся, – говорит она тихо. По-турецки. Говор отличается от того, что я изучала в университете, впрочем, как у всех здесь. Но я её понимаю. Однако делаю нарочито непонимающее лицо. Хмурюсь. Качаю головой, стараясь, чтобы это выглядело естественно. – I don’t understand, – выдавливаю я. – Who are you? Английский звучит слишком громко в ночной тишине. Слишком резко. Женщина смотрит на меня. И на её губах появляется грустная улыбка. – Ты понимаешь меня, – говорит она мягко, всё ещё по-турецки. Голос у неё тихий, но уверенный. – Я вижу это по твоим глазам. Они вздрагивают, когда я говорю. Совсем чуть-чуть. Но вздрагивают. Я сжимаю кулаки под одеялом. Я упрямо молчу, глядя на неё с показным непониманием. Это может быть ловушка. Шахин мог прислать её проверить меня. Или его тётя – чтобы получить ещё один козырь против меня. Женщина медленно, с какой-то осторожной грацией, садится на самый край кровати. Я инстинктивно отодвигаюсь, прижимаясь спиной к кованому изголовью. Она замечает это и останавливается, не приближаясь больше. – Меня зовут Мелек, – говорит она. – Я сестра Шахина. Старшая сестра. Она делает паузу, ожидая реакции. Я держу лицо неподвижным. Но теперь понимаю, откуда взялось сходство. Но если Шахин – это сила и власть, то она – тень. Призрак того, кем могла бы быть. – Ты можешь не отвечать мне, – продолжает Мелек, и в её голосе нет обиды. Только усталость. – ты можешь притворяться, что не понимаешь. Это умно. В этом доме осторожность – твоё лучшее оружие. Она отводит взгляд, смотрит в окно. На звёзды, густо рассыпанные по чёрному небу. – Но я всё равно буду говорить, – добавляет она тихо. – потому что мне нужно тебе кое-что сказать. А ты… – она снова смотрит на меня, – ты решишь сама, верить мне или нет. Я не двигаюсь. Не говорю. Просто смотрю на неё, на эту странную женщину-призрака, которая пришла ко мне посреди ночи. Часть меня хочет закричать, позвать на помощь. Другая часть – та, что выжила в детском доме, которая научилась читать людей, – говорит мне ждать. Слушать. Потому что в её глазах я вижу то, что знаю слишком хорошо. Боль. Мелек молчит несколько секунд, собираясь с мыслями. Её пальцы нервно теребят край платья – единственное, что выдаёт её волнение. – Я видела, как ты смотрела на Шахина сегодня вечером, – говорит она наконец. – видела твою злость, желание бороться. Она поворачивается ко мне. В лунном свете её лицо кажется высеченным из мрамора. – Я была такой же. Много лет назад. Я непроизвольно напрягаюсь. Что она имеет в виду? Её тоже держали где-то против воли? Мелек продолжает, и в её голосе – боль прожитого: – Не борись с ним в открытую. Пожалуйста. – она почти умоляет. – Ты только сделаешь себе хуже. Он… он не привык к неповиновению. Ему никто никогда не говорит «нет». А когда говорят… Она замолкает, и я вижу, как её челюсть сжимается. – А тётя Хюмейра, – голос становится жёстче, – наша тётя… она использует каждый твой промах против тебя. Мелек вздыхает. – Тётя Хюмейра ненавидит слабость. Но ещё больше она ненавидит тех, кто угрожает её власти в этом доме. Она и маму нашу не любила. А ты теперь для неё угроза. Самая большая угроза за все последние годы. Я лежу неподвижно, стараясь сохранять безразличное выражение лица. Но внутри всё сжимается. Я вспоминаю тётю – её ледяной взгляд, презрительно поджатые губы, то, как она смотрела на меня, будто на грязь под ногами. – Я знаю, ты хочешь бежать, – Мелек наклоняется ближе и шепчет: – Я вижу это. Ты планируешь. Ищешь выходы. Я тоже так делала когда-то. Мороз по коже. Она всё видит. – Но будь осторожна, – её голос становится умоляющим. – очень, очень осторожна. Потому что, если ты попытаешься и провалишься… он лишит тебя даже той маленькой свободы, что есть сейчас. Она отстраняется, и на её лице – такая боль, что мне хочется спросить. Что с ней случилось? Мелек замолкает. Смотрит на свои руки. Я вижу, как она борется с собой, размышляя говорить дальше, или нет. Потом она поднимает голову, и в её глазах появляется что-то новое. Нежность. – Я знаю его с детства, – говорит она мягко. – Шахина. Моего младшего брата. В её голосе столько тепла, что я невольно вздрагиваю. Как можно так говорить о человеке, который… – Он не чудовище, – продолжает Мелек, словно читая мои мысли. – Я знаю, ты думаешь, что он чудовище. Что он монстр, который похитил тебя, разрушил твою жизнь. – она качает головой. – Но он не такой. Гнев вспыхивает во мне, горячий и яркий. Я сжимаю одеяло пальцами. Хочу закричать: Он ещё хуже, чем такой! Но я должна держать лицо каменным. Хотя уже сомневаюсь, что получается. Мелек смотрит куда-то вдаль, сквозь меня, сквозь стены, в прошлое. – Он потерял всех, кого любил, – говорит она тихо. – Нашего отца убили на горной дороге недалеко от сирийской границы. Его машину расстреляли люди из враждебного клана. Я помню тот день. Шахину было двенадцать. Совсем ещё ребёнок. Он вернулся домой из школы, и ему сказали… – её голос дрожит. – Я видела, как что-то сломалось в нём в тот момент. Она делает паузу, сглатывая. – А мама… Мама не смогла пережить потерю. Она любила отца так сильно, что когда он умер, часть её умерла вместе с ним. Она просто… угасла. Год спустя её не стало. Она умерла во сне, и врачи сказали, что сердце остановилось. Но я знаю правду. Она не хотела больше жить. Мелек касается своей груди, там, где сердце. – Шахин был слишком молод, когда взвалил на себя семью. Всю ответственность. Людей, которые зависят от него. – голос Мелек срывается. – Он научился не привязываться. Не любить. Потому что для него любовь – это потеря. Боль. Смерть. Она поворачивается ко мне, и в её глазах блестят слёзы. – Он боится снова потерять кого-то. Вот почему думает, что никого не любит. Так проще. Я лежу, глядя на неё, и что-то шевелится внутри. Что-то, что я не хочу чувствовать. Понимание. «Нет», – жёстко говорю я себе. Нет. Это не оправдание. Многие теряют родителей. Я потеряла. Но я не похищаю людей. Но образ всё равно всплывает в голове – Шахин, ребёнок, получающий весть о смерти отца. Шахин у постели мёртвой матери. Я отгоняю эти мысли. Мне нельзя его жалеть. Нельзя. Мелек смотрит на меня долгим взглядом. – Я не оправдываю то, что он сделал, – говорит она, словно снова читая мои мысли. – То, что он делает с тобой. Это неправильно. Это жестоко. Но я хочу, чтобы ты знала… – она выдерживает паузу, – он способен на большее. На лучшее. Просто он забыл, как быть человеком. В моей голове роятся вопросы. Сотни вопросов. Почему ты здесь, в этой комнате, посреди ночи? Почему говоришь со мной, рискуя? Что случилось с тобой? Почему ты такая худая, такая бледная? Почему тебя не было у ворот, когда меня привезли? Где ты вообще живёшь в этом доме? Почему тётя здесь хозяйка, а не ты? Почему? Почему?.. Я смотрю на Мелек – на её измождённое лицо, на запавшие глаза, на слишком острые скулы. На платье, которое висит на ней, как на вешалке. На руки, такие тонкие, что, кажется, их можно сломать одним неосторожным движением. Она не просто худая. Она истощена. Как человек, который долго голодал. Или болел. Или… «Я была такой же. Много лет назад», – сказала она. Что она имела в виду? Вопросы толкутся у меня в горле, рвутся наружу. Я почти открываю рот, почти спрашиваю. Но останавливаю себя в последний момент. Если я заговорю по-турецки, я выдам своё оружие. Своё единственное преимущество. Возможность подслушивать, понимать, знать то, что они думают, что я не знаю. Я не могу это потерять. Не сейчас. Я ещё не знаю, кто эта женщина на самом деле. Союзник? Враг? Шпионка Шахина? Или ещё одна пленница в этом доме? Но я смотрю на неё и чувствую тепло. Мелек встаёт. Медленно, осторожно, будто её тело болит от каждого движения. Она разглаживает платье дрожащими пальцами. – Я просто хотела, чтобы ты знала, – говорит она тихо, – ты здесь не одна. Она делает шаг к двери. Рука тянется к ручке. Потом останавливается. Оборачивается. – Спи, – говорит она мягко. И выходит. Я падаю на подушку. Лежу неподвижно, глядя в потолок со сводчатыми арками. Слова Мелек крутятся в голове, как осколки разбитого зеркала. Я закрываю глаза, стараясь заснуть. Почти проваливаюсь в дремоту, когда в тишине особняка раздаётся крик. Протяжный, женский, полный страха. Я срываюсь с кровати – и в два шага уже у двери.