Глава 9

Шахин стоит за стеклом. Лунный свет за его спиной выхватывает из темноты силуэт, чеканит детали: острый ворот рубашки, прядь иссиня-чёрных волос, чуть склонённую голову. Лица не разглядеть, но я всем телом ощущаю его взгляд – тяжёлый, пронзающий. Пячусь назад, пока не натыкаюсь на кресло. Руки сами вцепляются в холодную спинку, ища опору. Тень за окном не шелохнётся. – Шахин… – срывается с губ почти беззвучный шёпот. Не знаю, к кому я обращаюсь: к нему или к собственному страху. Сердце замирает, а в следующий миг пускается вскачь, до боли сотрясая рёбра. Я не двигаюсь. Не дышу. Застыла посреди комнаты – босая, в одном халате, с растрёпанными волосами. И он не двигается. Нас разделяют метры, стекло, ночная тишина. Но я чувствую его так остро, будто между нами натянута невидимая нить. Она дрожит, звенит от напряжения и вот-вот лопнет. Воздух густеет, его становится трудно вдыхать. Войдёт? Часть меня хочет кричать: «Уйди! Оставь меня в покое!» Другая – та, в которой я боюсь признаться даже себе, – замерла в напряжённом ожидании. Что он сделает? Секунды растягиваются в вечность. В голове – чужие мысли. Его мысли: «Ты видела то, чего не должна была». Я отшатываюсь, не желая слышать его даже в собственном сознании. Но образы вторгаются без спроса – настойчивые, безжалостные. И я снова слышу: «Глупая. Храбрая. Безрассудная Александра… Опасная девочка». Шахин прижимает ладонь к стеклу. Я, сама не понимая зачем, делаю шаг вперёд. И ещё один. Теперь мы стоим так близко, что нас разделяет лишь миллиметр стекла, его ладонь и моё отражение в тёмном силуэте. Я поднимаю взгляд. В его глазах – бездна. И голод. Паника ледяной хваткой сжимает горло. Я отшатываюсь, крепко зажмурив глаза. Не хочу. Не хочу это чувствовать. Но снова открываю и смотрю. Его рука медленно соскальзывает со стекла. Мы смотрим друг на друга. Между нами – пропасть. «Ты – мой враг», – кричит всё моё существо. – «Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Всегда буду ненавидеть…» Шахин едва заметно склоняет голову. Словно слышит. Словно понимает. Он делает шаг назад, не разрывая зрительного контакта. Ещё один. Отступает к самому краю балкона, к тёмной линии перил. Его губы шевелятся. Я не слышу, но понимаю, что он говорит: – Спокойной ночи, Александра. А потом он просто растворяется в ночи. Я распахиваю дверь. Штиля больше нет. Ветер треплет волосы. В комнату врывается густое, сладкое тепло и шёпот долины – тонкий, похожий на шелест шёлка на ветру. Он катится вверх по склону, наполняя воздух почти мистическим дыханием. Лунный свет заливает балкон призрачным серебром. Внутри всё ещё дрожит. Что это было? Я медленно возвращаюсь в комнату. Запираю стеклянную дверь. Задёргиваю штору. Забираюсь под одеяло, пытаясь унять дрожь. Закрываю глаза. Но сон не идёт. Перед глазами – его взгляд. *** Просыпаюсь от стука в дверь. Открываю глаза. Комната залита светом – ярким, безжалостным. Солнце стоит высоко. Я проспала. Сколько сейчас времени? Не знаю. Ни часов, ни телефона у меня нет. Голова тяжёлая. Во рту сухо. Я провалилась в беспокойную дремоту только под утро, а теперь чувствую себя разбитой. Стук повторяется – настойчивее. Я сажусь на кровати, отбрасываю одеяло. Халат съехал, обнажая плечо. Поправляю его, запахиваю плотнее. – Да? – голос хриплый, чужой. Дверь открывается. Входят три женщины. Молодые – лет двадцати пяти, не больше. Все в платках. Одна в зелёном, другая в синем, третья – в бордовом с золотой вышивкой. Они несут подносы, шкатулки, свёртки ткани. Останавливаются у порога, неуверенно переглядываются. Потом та, что в зелёном, делает шаг вперёд и говорит: – Доброе утро, Александра ханым. Мы принесли завтрак. И… – она кивает на шкатулки, – Шахин Бей велел помочь вам приготовиться. По-турецки. Мягкий говор, нараспев. Некоторые слова мне непонятны, и это не удивительно. Здесь, в Мардине турецкий порой обретает причудливые формы, и даже ассирийский диалект немудрено встретить. Я смотрю на них с нарочито непонимающим лицом. Пустой взгляд. Недоумение. – I don’t understand, – произношу отчётливо. Женщины переглядываются. В синем платке – самая молодая, почти девочка – шепчет что-то остальным. Та, что в бордовом, качает головой и отвечает тихо: – Она не понимает по-турецки. Как же нам… – Попробуй по-английски, – перебивает зелёная. – Ты же училась в школе. – Думаешь, кто-то его там учит? – Попробуй. Бордовая морщится, но кивает. Поворачивается ко мне и мучительно медленно, с сильным акцентом, произносит: – Доброе утро. Вот… – она показывает на шкатулки. Её английский можно назвать английским только с натяжкой. – Для тебя. Я смотрю на неё. Молчу. Они ждут. Напряжение растёт. Наконец, я киваю – коротко, сухо. Не благодарю. Просто признаю, что поняла. Облегчённо выдыхают. Зелёная идёт к столику у окна, ставит поднос. Запах поднимается – свежий хлеб, мёд, сыр, оливки. Чай, судя по аромату – с мятой и чем-то пряным. Желудок предательски сводит. Я не ела… сколько? Даже не помню. Уже голова кружится. Но я не притронусь. Не доставлю ему этого удовольствия. Синяя и бордовая подходят к кровати. Открывают шкатулки. Внутри – украшения. Золото, изумруды, жемчуг. Серьги, браслеты, цепочки. Всё старинное, тяжёлое, дорогое. – Для вас, ханым, – говорит бордовая по-турецки, забыв, что я не понимаю. – Шахин бей хочет, чтобы вы выглядели… – она подбирает слово, – достойно. Достойно. Как его собственность. Как украшение в его коллекции. Зелёная уже открыла гардеробную, достаёт платья. Расстилает их на кровати – одно за другим. Шёлк, бархат, тончайший хлопок. Цвета яркие, насыщенные – изумрудный, сапфировый, рубиновый. Всё очень дорогое и красивое, как в музее. – Принцесса она, что ли? – кривится синяя. – мы таких нарядов сроду не видели. Бордовая глазами просит её молчать. – Вы должны выбрать, Александра ханым, – говорит она, снова по-турецки. – Хозяин ждёт вас. Он велел, чтобы мы помогли вам приготовиться. Я смотрю на них. На платья. На украшения. На их старательные, услужливые лица. Потом медленно качаю головой. – No. Они застывают. – Что? – не понимает синяя. – Она сказала «нет», – переводит бордовая, нахмурившись. – Но… – синяя делает неуверенный шаг вперёд, – Шахин бей велел… – No, – повторяю я громче. Поднимаюсь с кровати, выпрямляю спину. – Я не нуждаюсь в этом. – перехожу на русский, и мне всё равно, что они не понимают. Я не обязана всё им объяснять – не напрашивалась в гости. Показываю на платья, на украшения. Отрицательный жест – резкий, категоричный. – Я не хочу. Они переглядываются. В их глазах – растерянность, страх. Зелёная пытается ещё раз: – Но Александра ханым, вы должны… Я делаю шаг к ним. Смотрю в глаза каждой по очереди. – No. Моё лицо каменное. Голос ледяной. Они отступают. Синяя роняет шкатулку – та падает на пол, украшения рассыпаются по камню с тихим звоном. Девочка охает, бросается собирать. Бордовая и зелёная смотрят на меня с выражением, похожим на ужас. – Александра ханым, пожалуйста, – умоляет зелёная, снова по-турецки. – Шахин бей будет очень недоволен. Он велел, чтобы вы были готовы, когда он придёт. Он… Она осекается. Бледнеет. – Он сердится, когда ему не подчиняются, – заканчивает бордовая тихо. Я поворачиваюсь к подносу с едой. Беру его – медленно, демонстративно. Несу к двери. Открываю её. Ставлю поднос на пол в коридоре. Возвращаюсь. Собираю платья с кровати – все, до одного. Аккуратно складываю их в стопку и несу к двери. Кладу рядом с подносом. Потом шкатулки с украшениями. Одну за другой. Женщины смотрят на меня с открытыми ртами. Когда всё вынесено, я возвращаюсь в комнату. Останавливаюсь на пороге. Смотрю на них. – Go, – произношу я. – Уйдите отсюда. Зелёная открывает рот, чтобы что-то сказать. Но бордовая хватает её за руку, качает головой. Идут к выходу. Проходят мимо меня, не поднимая глаз. У порога зелёная останавливается. Оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом. – Шахин бей не любит непокорных, Александра ханым, – говорит она тихо. – Прошу вас, будьте осторожны. В её голосе – не угроза. Предупреждение. Мне становится совестно за грубость. Потом они уходят. Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Прислоняюсь спиной к двери. Выдыхаю. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки. Победа? Может быть. Маленькая, незначительная. Но моя. Я не надену его платья. Не повешу на шею его украшения. Не стану куклой, которую он хочет видеть. Не стану есть его еду. Вот только как не умереть с голоду? Я вздыхаю. Иду к окну. Смотрю на долину, залитую солнцем. Закрываю глаза, и за спиной на мгновение вырастают крылья. Один толчок от каменного пола – и я взмываю в небо, оставляя особняк Асланбеев таять в полуденной дымке. Эта мечта родом из детства. Тогда я стояла у окна детского дома и просила небо о крыльях. Если бы я только могла улететь… Смаргиваю и отворачиваюсь от окна. Иду к стулу, на котором сушились мои вещи. Джинсы почти сухие. Футболка тоже. Снимаю халат. Надеваю свою одежду. Мятую, выцветшую, неприглядную. Но мою. Иду в ванную, умываюсь и жадно пью проточную воду. Возвращаюсь в комнату. Я опускаюсь на край кровати, пальцы сминают прохладную простыню. Взгляд упирается в тёмное дерево двери. Я знаю – он придёт. Чувствую – так же ясно, как чувствовала его мысли прошлой ночью. И он приходит.