Глава 11

Я ругала себя за глупость так, что уши горели. Старалась делать это про себя, но пару раз, кажется, нехорошие слова-таки прорвались наружу.

Повела себя, как истеричка малолетняя! И почему меня так вывела из равновесия близость обнаженного Тимура? Как будто я раньше голых мужиков не видела! Да, партнеров у меня было не так много, два, если быть точной. Но пациентов-то!

Был старик, который носил короткие спортивные шорт советского образца, из которых все благополучно вываливалось, когда он делал приседания. И ничего, я даже не покраснела! Просто потом деликатно намекнула его дочери, и в следующий раз мой клиент был уже в длинных трениках.

Мне даже в голову не могло прийти, что когда ко мне прижмется мокрый, разгоряченный и абсолютно голый Тимур, меня начнет разрывать на части от противоречивых эмоций. Там было все: паника, смущение, стыд, страх… Не в том смысле, что у меня развилась фобия от вида мужских гениталий, скорее, я боялась, что в бане случится то, чего я всеми силами пыталась избегать эти дни.

Со мной творилось что-то странное. Я старалась не подавать виду, вести себя, как профессионал. Выходило даже жестче, чем обычно, — что-то вроде защитной реакции. Временами я сама себя не узнавала, становилась похожа на какую-то доминатрикс в латексе и с хлыстом. Но так хотя бы Тимур не позволял себе никаких поползновений, намеков и шуточек в мою сторону.

Вот только мне от этого было не легче. Иногда я ловила на себе его тяжелый задумчивый взгляд, и у меня перехватывало дыхание, сердце ухало куда-то в низ живота, а коленки слабели и подкашивались. Спохватившись, я тут же натягивала маску невозмутимого инструктора и давала очередную команду:

— Ногу сгибаем, не халтурим! Поднимай на сорок пять градусом!

Он пыхтел с упражнениями, а я, воспользовавшись моментом, глубоко дышала, считала до десяти и медленно приходила в чувство.

Эти три дня тянулись невыносимо долго, и я поняла, что такими темпами две недели станут для меня поистине бесконечными. И радовалась я только одному: что Тимур не понимает причину моего состояния. Не понимал, по крайней мере. До сегодняшнего дня.

Я привела его из бани домой, этого упрямого осла, который почему-то вызывал во мне жар похлеще, чем в его парной. И по-хорошему мне бы стоило устроить себе выброс энергии: заняться чисткой снега, уборкой, пробежкой, зарядкой. Или полчасика постоять под контрастным душем. Но профессиональный долг требовал, чтобы я была с ним.

Как и следовало ожидать, он получил наказание и за свою выходку, и за дурацкие шутки в мой адрес. Тут бы в пору позлорадствовать, но какое там! Я-то оказалась наказана вместе с ним! Точнее, он сам и стал моим персональным наказанием.

— Сильно болит? — задала я риторический вопрос, уложив Тимура на кровать.

— Какая разница, — его лицо исказила гримаса. Самый что ни на есть красноречивый ответ.

— Взять мазь? — я удержалась от комментариев по поводу его самодурства.

— Давай уже! Скажи, что ты предупреждала, что отказываешься дальше мной заниматься!

Я оглядела его, вздохнула и покачала головой. Если бы Тимуру надо было выбрать жизненный девиз, им бы стала фраза «Лучшая защита — нападение». Иногда он напоминал мне ворчливого старика, иногда — большого ребенка. Но главное — он патологически не умел признавать свою неправоту. Уходил в отказ, атаковал колкими фразами. Все, что угодно, лишь бы никто не видел его слабостей. Наверное, потому и спрятался здесь, в глуши. Не хотел, чтобы кто-то знал, что он, всемогущий Тимур Бекоев, уже не столь всемогущий.

И как было объяснить ему, что людей любят не за безупречность, не за силу и стойкость? Идеала не существует, у каждого свои недостатки. И травма ноги — не самый худший изъян из тех, что я встречала. Самомнение — вот над чем ему бы стоило поработать. К сожалению, в мои обязанности укрощение строптивцев-перфекционистов не входило.

Я бы предложила Тимуру помочь с одеждой, но знала, что он опять выстрелит в меня тирадой «я не инвалид, я мужчина, я сам». Поэтому я просто бросила на кровать трусы, спортивные штаны, футболку и свитер. И отвернулась: на сегодня я уже увидела более, чем достаточно.

У меня за спиной послышалась сердитая возня, сопровождаемая пыхтением. Я терпеливо ждала, пока Тимур, наконец, не сообщил, что готов. В пожарные ему с такими скоростями путь был явно заказан.

— Я разотру тебе ногу, — сказала я, взяв с тумбочки тюбик разогревающей мази.

— Не надо, — буркнул он. — А то опять засмущаешься…

— Конечно! — не выдержала я. — Ты же у нас мужик с большой буквы! Осеменитель прямо-таки. И как ты тут все это время без гарема? Или на безрыбье и олени сгодятся?

— Очень смешно, — Тимур поморщился, но штаны все же приспустил.

Я выдавила на ладонь немного пахучей субстанции и устроилась рядом. Изо всех сил сосредоточилась на процессе, растирала поврежденную мышцу, не поднимая на Тимура взгляд.

— Ты злишься? — он спросил это так неожиданно мягко и виновато, что я застыла и с подозрением уставилась на него. Никогда прежде не слышала от него таких интонаций.

Думала, он прикалывается или это очередная попытка подколоть меня, но нет. Тимур смотрел на меня искренне, а в его взгляде читалась боль. Не физическая, а душевная.

— Послушай, я все понимаю, — я вздохнула и убрала руки. — Ты переживаешь, чувствуешь себя слабым, боишься, что ничего не выйдет.

— Мне не нужен психолог, Марин, — тут же насупился он, и я поняла, что попала в точку. — Я просто спросил, не злишься ли ты. Я повел себя, как придурок.

— Может быть, именно поэтому тебе и нужен психолог?

— Зачем? Он не сделает меня лучше.

— Никто не говорит, что ты плохой, Тимур. Ты сам в какой-то момент так решил, и теперь только с упоением доказываешь себе и окружающим, какой ты ужасный человек.

— Вот, значит, что ты обо мне думаешь?

— Нет, это ты так о себе думаешь!

— Неправда! — поспешно возразил он, но продолжать не стал. Не смог. Застыл с открытым ртом, видимо, пытаясь вспомнить хоть один аргумент против.

Я знала, что Тимур не хотел пускать меня за рамки профессионального общения, но я понимала, что пока не заставлю его взглянуть правде в глаза, мы так и будем топтаться на одном месте. К тому же после его выходки в бане он мне слегка задолжал.

— Ты просил меня не затрагивать семью, но…

— И не надо! — резко перебил он. Так резко, что я сразу почувствовала его панику. Боялся услышать то, что я могу сказать. И именно поэтому я решила продолжать несмотря ни на что.

— Я скажу, Тимур. Даже если ты сейчас заткнешь уши, как ребенок. Можешь потом уволить меня, но это важно.

Я ждала, что Тимур начнет ерепениться, попытается заставить меня молчать. Но он только нахмурился. Я приняла это за хороший знак, набрала воздуха побольше и рискнула.

— Ты боишься, что сын не простит тебя за тот случай, — осторожно произнесла я, будто ступая по минному полю. — Но ты еще сам себя не простил.

— С чего бы мне прощать себя? Уже ничего не исправишь.

— Да. Прошлого не изменить, но жизнь продолжается. Ты уже достаточно наказан судьбой, чтобы и дальше себя наказывать бесконечно. Это ведь тоже ничего не исправит, разве нет?

Ответом мне было тягостное молчание, и я, не встретив активного сопротивления, продолжила.

— Ты ненавидишь себя каждый день. Тебе страшно, что если вдруг все получится, в смысле, наша реабилитация, и ты увидишь сына, он скажет тебе, что не простил тебя. И никогда не простит. А это ты пережить не сможешь. И мне кажется, что ты подсознательно настолько этого боишься, что пытаешься всеми силами помешать собственному прогрессу.

— Что?! Бред какой-то! По-твоему я не хочу нормально ходить?

— Ну, в теории — хочешь, конечно. А в глубине души считаешь, что не заслужил. Тебе не хочется выбираться из кокона, из этой берлоги. Ты так долго сидел в темноте, что боишься света, Тимур.

Он не ответил. Глаза его потемнели, лицо осунулось, и я поняла, что была права. Впрочем, это понимание не принесло мне никакой радости. Ему было больно, одиноко и страшно, и какое бы прошлое нас ни связывало, я не хотела и не могла желать ему зла. Я хотела лишь помочь ему сбросить тяжелый груз, но понятия не имела, как это сделать.

— Ты — не плохой человек, Тимур, — шепнула я и, осмелившись, протянула руку, чтобы коснуться его лица.

Он горько усмехнулся, я тут же убрала руку.

— Прости, — я отвела взгляд.

— Нет, ничего. Ты как лучше хотела, просто эта вонючая мазь… — он провел ладонью по тому месту, до которого я только что дотронулась. — Не надо меня жалеть, Марин. И лгать мне тоже не надо.

— Но я не вру! Ты хороший! Где-то глубоко внутри. Ты ведь поперся спасать меня в эту метель, уступил свою кровать. Почему ты не хочешь показать остальным, какой ты на самом деле?

— Да? — он взглянул на меня с тоской. — Ты поэтому сказала, что будь я последним мужчиной на земле, ты бы со мной не стала связываться?

— Я же не это имела в виду. Ты и сам понимаешь, что нам бы не стоило…

— И все же, — он присел на кровати и приблизился к моему лицу. — Давай, раз уж пошли такие откровения. Скажи, почему ты боишься мужчин?

— Я не… Не боюсь я никого…

— Ну да! У тебя в бане был такой вид, как будто ты змею увидела. Так что либо ты до этого ни-ни, что вряд ли, либо ты просто давно не была в отношениях. А все почему?.. — он выжидательно замер.

— Стоп! У меня все в порядке, Тимур, — я сама не поняла, в какой момент он умудрился так ловко перевести стрелки на меня.

— Нет уж, не отвертишься! — в его черных глазах зажглись коварные огоньки. — Ты по мне прошлась танком, мадам Фрейд, теперь моя очередь. И вот, что я думаю. Ты себя наказываешь точно так же, как я. Боишься, что стоит тебе расслабиться, как ты снова разрушишь чью-то жизнь. Не хочешь больше обжигаться и брать на себя ответственность. Ты клиентами заменила себе личную жизнь. А может даже пытаешься хорошими делами загладить свою вину. Или я не прав?

— Не-е-ет… — протянула я настолько неубедительно, что даже сама в это не поверила.

— Вот только есть один нюанс, Марина, — он наклонился ко мне еще ближе, так близко, что между нашими носами осталась пара жалких миллиметров. — Если ты сказала правду, и никто тебе не платил за… За меня… То выходит, и вины на тебе никакой нет. А значит, из нас двоих негодяй только один. И это точно не ты.

— Да никакой ты не негодяй, — шепнула я, стараясь не отвлекаться на опасную близость Тимура.

Меня так и подмывало отстраниться, убежать или спрятаться с головой под одеяло, но если бы я так поступила, то Тимур решил бы, что я презираю его. А может… Может, мне просто не хотелось рушить это странное мгновение.

Я как будто смотрела непонятный фильм, но остановиться не могла, я должна была, просто обязана была знать, что же будет дальше, что случится в следующую секунду.

— Тогда давай заключим пакт, — он заглянул мне прямо в глаза, и мне показалось, что он видит, что творится у меня в душе. — Мы оба забудем о прошлом. Что бы мы ни натворили, мы оба уже понесли достаточное наказание. И надо двигаться дальше.

— Хорошо, — я затаила дыхание, смутно догадываясь, к чему он ведет.

— Отлично, — он коснулся моих волос. — Давай закрепим…

И он меня поцеловал. Я подозревала, что он может так поступить. И умом понимала, что мне надо ему помешать, во что бы то ни стало. Но ощущения были настолько неожиданными, будто меня кто-то толкнул под водопад. Я рассыпалась на тысячи брызг. Где уж тут было набраться сил и дать отпор?

Я боялась этого с самого своего приезда. Его губы были теплыми, мягкими, и в то же время настойчивыми. И я раскрылась ему навстречу. Просто не могла отказать.

Будто во сне я чувствовала, как он нежно проводит по моей спине, оторвалась на секунду, чтобы прерывисто втянуть воздух, и жадно запустила пальцы в его черные, еще влажные после бани волосы.

— Марина… — прошептал он, и у меня мурашки по спине побежали.

Я хотела что-то ответить, должна была не допустить непоправимого, но судьба сделала это за меня. Потому что стоило Тимуру снова накрыть мои губы своими, как с улицы донесся шум мотора и хлопок автомобильной дверцы.