Глава 17

Домой мы ехали в полной тишине. Я изредка бросала на Тимура короткие взгляды, но его лицо было непроницаемым. Смотрел перед собой, словно меня в машине и не было.

Я неловко сжимала новую сумочку, а этикетка от платья царапала спину, будто намекая: я не должна была принимать такие подарки. Чем дольше мы ехали, тем тяжелее мне становилось. Я понимала, что задела Тимура, но что мне было делать? Он застал меня врасплох, я запаниковала. Для него, возможно, все мои опасения выглядели, как простые отмазки, но мне слишком трудно далось то время, когда меня травили со всех сторон.

И вроде бы Тимур снял с меня всякую ответственность, когда забрал свои слова назад. Вроде я должна была почувствовать облегчение, но вместо этого я ощутила горький привкус досады и разочарования.

Да, как бы я ни отпиралась от предложения стать его любовницей, как бы ни понимала умом, что это плохо закончится, внутри меня все потянулось навстречу Тимуру. И пусть я запрещала себе думать об этом, воображение уже рисовало заманчивые картинки, как мы возвращаемся после свидания домой, Тимур целует меня, бережно снимает это прекрасное платье, и мы занимаемся любовью. Сначала — быстро и страстно, потом — медленно и неторопливо, открывая друг друга заново…

А еще мне было мучительно стыдно. Я видела, с каким предвкушением Тимур готовил мне сюрприз, как волновался в ресторане, словно пришел на первое в своей жизни свидание. Если честно, я и сама нервничала, мне казалось, что я попала в сказку. На какие-то несколько минут почувствовала себя настоящей принцессой. Никто еще за мной не ухаживал так, как Тимур. И я все испортила. И вечер, и сюрприз, и настроение Тимура.

Я не хотела его обижать. Меньше всего на свете я хотела причинить ему боль, но сделала это, и менять что-то было уже поздно. Да и зачем? Ведь наши отношения, какими бы притягательными они ни казались в наших фантазиях, были обречены изначально. Они рассыпались бы в труху, едва соприкоснувшись со скандалами в прессе или с неприятием семьи Тимура. Я умолчала лишь об одном: больше всего я боялась даже не огласки и массовой ненависти, а того, что не смогу пережить разрыв с Тимуром.

Даже сейчас мысль о том, что мы никогда не будем вместе, мучила меня. Будто у меня в груди разверзлась черная дыра, затягивающая все мои эмоции в бесконечную пустоту. Так что же станет со мной, если я позволю себе привязаться к Тимуру? Если хоть раз почувствую, каково это: быть его любимой женщиной? Тогда эта черная дыра поглотит меня целиком, и я просто не смогу собрать себя снова.

И теперь это чертово платье, которое еще недавно казалось мне самым прекрасным, что я когда-либо надевала, царапало и кололо меня, как напоминание о том, что со мной уже никогда не случится. Мне хотелось немедленно сорвать его с себя и больше никогда не видеть, — настолько больно было думать обо всем, что с ним связано.

— Может, его еще не поздно вернуть? — нарушила я тишину, с трудом узнавая свой севший голос.

— Кого? — Тимур даже не повернулся ко мне.

— Платье. И туфли с сумочкой… На платье еще есть этикетка, и я вроде не испачкала его. Знаю, так многие делают. Моя соседка Лена постоянно берет вещи, а потом возвращает в магазин, и ей отдают деньги. В приличных магазинах обычно не отказывают…

— Оно тебе не нравится? — сухо спросил он, глядя на дорогу.

— Нет, что ты! — поспешила возразить я, пока он не успел обидеться окончательно.

— Тогда давай закроем эту тему. Это мой подарок, и я хочу, чтобы ты оставила его себе.

Я вздохнула и замолчала. Разговор не клеился, и я попросту не представляла, как строить занятия в оставшиеся два дня. Тимур словно стену вокруг себя выстроил, и я осталась совсем одна.

Он ни слова не произнес до самого дома, а там, едва заглушив мотор, ушел в свою комнату и захлопнул дверь с таким грохотом, что окна жалобно звякнули. Давненько мне так сильно не хотелось плакать. Я понимала: это конец. Не знала, правда, конец чего именно, ведь ничего толком и не успело начаться, но легче мне от этого не становилось.

На душе скреблась целая стая кошек, и я опустилась в кресло, бесцельно глядя в камин. Как бы мне хотелось стереть из памяти весь этот день! Вот бы все оставалось, как раньше! И кто тянул Тимура за язык? Зачем он признался, что хочет быть со мной? Это все только усложнило. Я чувствовала себя золушкой после полуночи. Вот только в тыкву превратилась не карета, а весь мир вокруг.

Наверное, я сидела так долго, потому что когда я вынырнула из своих невеселых мыслей, поленья в камине уже прогорели. Из комнаты Тимура не доносилось ни звука, и я решила, что он уснул. Мужчины всегда проще переносят такие вещи. Я знала: он справится гораздо быстрее, чем я. Вернется в Москву, снова попадет в окружение молодых и красивых фанаток, и забудет о моем существовании. Ну, или вспомнит как-нибудь, если кто-то спросит его, не знает ли он хорошего инструктора по ЛФК.

Я так и видела, как он выходит на красную ковровую дорожку в своем красивом костюме. Его окружают фотографы, из-за заграждения что-то выкрикивают поклонники, просят дать автограф. А он лениво улыбается на камеру и прижимает к себе какую-нибудь яркую пышногрудую красотку. И почему-то от этой картинки мне стало так погано, что руки сами сжались в кулаки, а ногти впились в ладони.

Разложив раскладушку и застелив белье, я завела руки за спину, чтобы снять платье. Конечно, я сомневалась, что смогу уснуть так же быстро, как Тимур, но и сидеть всю ночь в кресле, как вдова, было бы глупо. Стоило хотя бы попробовать отключиться хоть ненадолго.

Однако молния, опустившись на пару сантиметров, застряла. Ни вверх, ни вниз, видно, защемилась ткань. Выругавшись про себя, я направилась в ванную, чтобы перед зеркалом разобраться с замочком. Но как я ни выворачивалась, как ни старалась освободиться, все было без толку. Тогда я попыталась стянуть платье через голову, но гибкости и акробатических навыков мне явно не хватало. Кто-то там, наверху, здорово развлекался за мой счет: единственная вещь, от которой мне сейчас хотелось избавиться сильнее всего на свете, прочно застряла на мне с концами. Смешно, когда бы не так грустно.

Измучившись с этой чертовой молнией, я вытерла со лба пот и пригладила растрепанные волосы. Пора было признать поражение: самой мне выпутаться из платья было не под силу. Я не собиралась будить Тимура, но других вариантов у меня, похоже не оставалось.

Осторожно приоткрыв дверь в его комнату, я поморгала, привыкая к темноте.

— Ты спишь? — тихо спросила я, вглядываясь в холм под одеялом.

— Да, — последовал резкий ответ.

— Слушай, ты извини, но… У меня молния заела… Ты не поможешь?

Тимур сел на постели, и я увидела, как влажно поблескивают в темноте его глаза.

— Ты издеваешься, да?

— Что? — от неожиданности я даже отпрянула назад.

— Может, хватит, Марин? — в его голосе звучала такая злость, что мне стало не по себе.

— Да что я такого прошу? Правда застряла…

— Думаешь, я не знаю все эти женские штучки? — он хмыкнул. — Молнию заело… Не могла придумать что-то поизобретательнее? Скажи, зачем ты меня дразнишь? Тебе это нравится, да?

— Но я ничего не выдумывала, вот, смотри сам, — я хотела повернуться к нему спиной, чтобы показать молнию, но Тимур не дал мне это сделать.

— Я тоже живой человек! — рявкнул он. — Тебя, может, развлекает все это… То подманить меня поближе, завести, почувствовать свою власть, то оттолкнуть… Хватит! Прошу тебя, выйди из моей комнаты.

Я застыла, не зная, как прийти в себя от таких нелепых обвинений. В горле сжался тугой комок, к глазам подступили слезы. Может, и правильно я сделала, что отказала ему в ресторане? К чему бы пришли наши отношения, даже если бы не было прессы? Он бы цеплялся ко мне, злился по поводу и без повода, упрекал во всем подряд. И к чему это все?

Мне нечего было ответить. Я поняла, что могу хоть наизнанку вывернуться, Тимур мне все равно не поверит. Поэтому я молча прикрыла дверь и ушла в ванную, чтобы он не успел заметить, как сильно меня задел.

Внутри все кипело. Я попросила его о таком маленьком одолжении, а получила порцию злобы. Мне было обидно, досадно и горько, что Тимур способен видеть во мне только плохое. Как же я ненавидела это платье в ту секунду!

Взглянула в свое отражение: щеки горели, в глазах блестели слезы, губы предательски дрожали. Нет, больше я не позволю ему так со мной поступать! Пусть катится в ад — и платье свое забирает с собой!

Медленно выдохнув, чтобы хоть немного успокоиться, я снова завела руки за спину, вцепилась в замочек, что было сил, и дернула его вниз так, будто от этого зависела моя жизнь.

Раздался тихий хруст — и бегунок молнии остался у меня в руке. Я сломала ее. Сломала. Испортила дорогущее платье, которое мне подарил Тимур.

Застыла, бездумно разглядывая кусочек металла. Не понимала, что происходит, не чувствовала ничего, кроме шока. Секунду назад я ненавидела это платье, но вот оно испорчено — а меня охватывает ужас от того, что больше я никогда не смогу надеть его.

Я никогда еще не ломала ничего настолько ценного. Все равно, что сесть на новенький айфон. Господи, что же я натворила… А если Тимур узнает? Решит, что я сделала это нарочно? С тем же успехом я могла просто изрезать подол ножницами или, — чего уж там, — запихнуть платье в камин.

Я смотрела на сломанный замочек, печально лежащий у меня на ладони, и чувствовала, как слезы сами катятся по щекам. Внутри меня будто дамбу прорвало: плечи тряслись, как во время эпилептического припадка, а рыдания, раздирая душу на клочки, рвались наружу. Я бы и рада была остановиться, но не могла, плакала, как ребенок. Вся накопленная за годы боль и обида хлынули из меня, и я даже не услышала звука шагов и стука двери.

— Марина? — Тимур замер в проеме, обеспокоенно глядя на меня. — Ты чего? Что случилось?!

— Я… Я… — выдавила я, давясь рыданиями. — Я…

— Это из-за меня? — он неуверенно коснулся моего плеча, но тут же отдернул руку, потому что я заревела еще сильнее. — Я так обидел тебя? Прости, пожалуйста… Боже, я не хотел…

— Нет, — я всхлипнула, ничего не видя перед собой из-за слез. — Я сломала… Испортила…

Говорить было так трудно, что я молча показала ему обломанный замочек.

— Подожди, то есть молния правда заела?! — он спросил это с таким неподдельным удивлением, и я чуть не швырнула замочек ему в лицо. — И ты плачешь… Из-за платья?!

— Оно же… Диких денег стоит…

— Нет, серьезно? — Тимур словно ушам своим не мог поверить. — Слезы из-за каких-то денег?

Да, мужчинам трудно понять такие вещи. Особенно, если этот мужчин не привык себе ни в чем отказывать. И как мне было донести до него, что платье для меня не просто кусок ткани, купленный за баснословные деньги, но еще и память? Что я вряд ли когда-нибудь смогу забыть, как он смотрел на меня, когда я вышла из примерочной? Что это платье напоминало бы мне, сколько нежности было тогда в его глазах, что я пусть и ненадолго, но была для него принцессой?

— Это ведь… — я с трудом сдерживала рыдания. — Это ведь ты мне подарил…

— Ну, хочешь, я тебе еще куплю, — Тимур склонился надо мной и приподнял мой подбородок, чтобы я смотрела ему в глаза. Ласково провел большим пальцем по щеке, стирая слезы. — Глупенькая. Разве можно расстраиваться из-за такого? Поедем завтра, и я еще два тебе таких куплю. Хочешь?

— Нет, — жалобно выдавил я. — Это будет все не то…

— Почему?

— Ты не поймешь.

— Так объясни, попробуй, — он ласково заправил мне за ухо выбившуюся прядь, и от этого трогательного жеста у меня защемило сердце.

— Это было… — я пыталась подобрать слова. — Волшебно. Наш вечер. Единственный. И да, я испортила его, я вечно все порчу.

— Ерунда какая! Я сам виноват, что затеял это все…

— Нет! Нет, ты хотел, как лучше, а я запаниковала… И я знаю, так будет лучше, но мне все равно… — я задыхалась от подступающих эмоций. — Я послезавтра уеду, и мы уже больше не увидимся. Никогда не будем вместе. Но это платье… Оно бы напоминало…

— Ты же сама сказала, что не хочешь быть со мной, — мягко возразил он. — Что боишься…

— Боюсь, — слабо кивнула я. — Но это не значит, что я не хочу… Нам не стоит, это правда, но…

Договорить мне Тимур не дал. Прижался к моим губам так пылко, будто целовал меня в последний раз, а там, за стенами домика, весь мир рушился в прах. Я чувствовала солоноватый привкус собственных слез, и мне снова захотелось плакать. Но на сей раз я уже не знала, из-за чего: от счастья или от того, что этот поцелуй может стать прощальным.

Его губы были нежными и теплыми, он словно утешал меня, забирал мою боль себе. Все мое существо потянулось к нему навстречу, и противиться этому было бессмысленно. Я прижалась к нему так крепко, как только могла. Боялась, что он исчезнет, и все это — просто мой сон, один из многих, после которого я снова проснусь на раскладушке.

Я отвечала ему со всей страстью, на которую только была спокойно. Тимур оторвался от меня на мгновение, чтобы прерывисто втянуть воздух и посмотреть на меня.

— Ты уверена? — он провел рукой по моим волосам так бережно, словно боялся причинить боль. (3303c)

— Да… Да, Тимур, пожалуйста…

Тогда он принялся покрывать мое лицо поцелуями, легкими и короткими, как прикосновения бабочки. Он собирал губами мои слезы, что-то шептал, но я ничего не слышала: сердце гулко билось, заглушая все звуки.

Платье будто ждало своего хозяина: стоило Тимуру дотронуться до него, как оно само соскользнуло с моих плеч и упало к ногам. Я поежилась от внезапной прохлады, но Тимур тут же согрел меня, крепко обняв. Его жаркие ладони ласкали мою спину, и я с ног до головы покрылась приятными мурашками. Мое тело так нуждалось в Тимуре, что теперь словно распускалось ему навстречу, как бутон, дождавшийся весны.