12 Глава 12

Вера.

Я даже не успела придти в себя, когда сказали, что Морок меня позвал, приказали собираться. Позвал, пригласил, — это значит, — приказал, — ооо, это мне уже стало прекрасно понятно!

Непонятно было другое, — странное пламя, что поселилось во мне.

Секс, страсть, оргазмы, жар этот непонятный, — конечно, это просто — тело, это просто такая его реакция, тем более, — в настолько опытных, как у него, — руках.

Но…

Разве человек, — всего лишь тело?

Разве такое возможно?

Я думаю, что нет.

То, что внутри, — оно всегда все превосходит, именно оно позволяет преодолеть и боль и страх и ледяной холод, которому иногда открываешся одной лишь силой духа, — и он вдруг перестает жалить, и ты его — не чувствуешь, не ощущаешь, потому что ты — сильнее, и ты — не только тело, которое давно бы уже сморщилось и заледенело, разметанное на ошметки.

Нет.

Пусть даже я хотела впустить в себя его, другого, — физически впустить, чтобы вытравить то, что увидела, — тут было что-то другое, кроме похоти и страсти. И во мне, и, кажется, в нем.

И это — обжигало, — странным томлением в груди, старанным и будоражащим, — и я вдруг поняла, что ни себя по-настоящему, ни его — не знаю.

Не знаю, — что чувствую к тому, кого считала монстром, как отношусь теперь, что у меня самой внутри.

Но… В эту ночь мое уверенное представление о Мороке распалось в пыль.

Он — другой. Совсем другой, — не такой, каким я видела его до этого. И я — его совсем не понимаю, не чувствую. Странный он. Другой.

Слишком много непонятного клокочет сейчас внутри. Слишком. Нужно время, — может, тогда осядет пыль всех вспышек, что разрывали грудь. Может, тогда смогу понять, — пусть не его, себя хотя бы. Может. Нужно просто дать тишину. И разобраться, почему, черт возьми, я с таким блаженством вспоминаю легкую улыбку того, кого должна бояться, как огня.

Но я — задохнулась, — там, на вершине, куда он меня позвал, — задохнулась сразу же, как увидела его.

Не знаю, — кто он, какой, — не понимаю, но…

Но в первый же миг, как только глазами встретилась, — я поняла самое главное.

Сейчас. Сейчас, — он будто в душу мою себя впускает. Каждой клеточкой это ощутила, — и мурашки даже изнутри поползли, обжигая.

Не знаю, какова его душа, — может быть, — жестокая, страшная, черная, — но он меня туда впустил, — а это даже не редкость, это для него — за гранью невозможного.

Вот так, без слов, одними глазами, — и все понятно стало.

И как завороженная стояла там, на той вершине, под оглушающим ветром, — и оторваться от Морока не могла.

Потому что — пронзительное чувство невозможного, таинства, — пронзило насквозь.

И пришла, — потому что он сам свободу дал.

Пришла, — потому что сама хотела, — глубже туда заглянуть, даже не страшась, что там увижу. Это — как бездна, — смотришь в нее, а она — затягивает. И, ни о чем не думая, просто идешь вперед, — к ней, на ее дурманный зов.

Пришла — и не могла не прийти.

С колотящимся сердцем, — так оглушительно, что, кажется, эхо его толчков, раздавалось колоколом в коридоре, — замерла у двери.

И он, — почувствовал, будто током, — и сердце его забилось точно так же, я знаю. Даже на расстоянии, — сразу поняла.

И это — свело с ума.

Вся это ночь, — и он, такой же раскрытый, все так же открывающий мне самую душу. Без слов. Без лишних движений, — но я будто видела его насквозь, до донышка.

И этот сумасшедший шквал, — нет, там не похоть, даже не близко. Это… Что-то такое, что намного сильнее, в тысячи раз мощнее и страшнее похоти. И я даже не знаю, как к этому отношусь, — знаю только одно, — меня от этого простреливает насквозь. Затапливает черной огненной лавой. Лавой, в которую я уже, кажется, окончательно попалась и увязла, влипнув, как муха в паутину. И она — как страшный наркотик. Но — ни души, ни глаз не отвести. Как крепкий, дурманный алкоголь, — знаешь, что нельзя пить, даже пригубить, на кончик языка нельзя, — но травы и аромат дурманит, — и пьешь, пьешь, и только больше хочется.

Этой распахнутостью он свел меня с ума.

И в эту ночь я уже никого не вытясняла с ним рядом. С ним. Я была — только с ним. До донышка. До последней капли. И уже знала, что снова буду здесь вечером. Не могу не быть.

Он раскрылся, распахнулся передо мной, — и я, — как мотылек, — завороженная, не чувствуя себя, — летела, не могла не лететь на это пламя, к этой его душе оголенной, боясь лишь одного, — что снова закроется, снова захлопнется, и передо мной опять появится все тот же, прежний Морок, — а его… Его я могу лишь ненавидеть и бояться — всем сердцем.

Только… Только сердце, что глухо бьется, подсказывает мне каждым ударом, — то, к чему я потянулась, — во много раз опаснее… Тот — убить, покалечить жестокостью может, этот — погубит… Погубит самую душу, растопчет, и не оставит после себя ничего, — только выжженное пепелище. Но… я не могла его слушать, собственное мудрое сердце. Это уже — просто сильнее меня. Невыносимо, немыслимо сильнее.

Рвано, судорожно выдохнул, когда я вновь оказалась у порога.

Как будто не ждал, — и сейчас до конца не верит, что я — опять пришла. Как будто не понимает, — что опоил меня уже своим вязким дурманом.

Вскидывает голову, — и ноздри расширяются.

И взглядом — пронзает, насквозь.

Не на губы смотрит, не на соски, — болезненно ноющие, покрасневшие, разбухшие после всей этой сумасшедшей ночи, в которой он брал, а я — отдавалась, — раз за разом, снова и снова сгорая и сходя с ума, — уже заострившиеся, уже занывшие еще сильнее, — от жадной потребности его новых прикосновений, — жадных, жалящих, жестких, простреливающих всю меня…

Нет, — только в глаза, — и снова так, как будто что-то важное, жизненно важное в них выискивает, — я — не знаю, что, я — только открываюсь его взгляду… Ему… Всему ему… И тому темному, странному, что рвется из меня наружу, затапливая по самое горло, когда он рядом. И только ток в пальцах проскальзывает, нарастая, все сильнее выстреливая по всей мне.