13 Глава 13

Не подымается, как раньше, и я сама, — медленно, каждым шагом как будто через преграду какую-то переступая, — иду к нему, — и точно так же, не могу отпустить его взгляд.

Останавливаюсь прямо перед ним, перед его креслом, — и насквозь прошибает меня его голод, его бешеная энергия, что льется, лупит меня из его глаз.

— Вера… — легким касанием к руке, подымаясь выше, до плеча, будто пробуя на вкус мое имя, — и оно звучит непривычно, странно, как будто на чужом языке произнес.

И… В тот же миг, без всякого перехода, накатывает полнейшее безумие.

Мы оба, одновременно, дергаемся друг к другу, — и вот уже набрасывается губами на губы, схлестываясь языками, чуть прикусывая, бьемся зубами, — будто в лихорадке бешенной, сумасшедшей страсти, будто не виделись сто лет, — и нас теперь накрыло.

Руки жадно впиваются в кожу, — и его, и мои.

Я сжимаю его спину, комкаю его кожу, тянусь к волосам, — все так же лихорадочно, будто хочу обхватить, почувствовать, ощутить везде.

— Вера, — хриплым выдохом, — Фиалка моя…

И от этого я окончательно теряю голову.

Остается одна безудержная страсть, — как оголенный нерв. Моя? Его? Я уже не знаю, — мне кажется, что мы переплелись в одно какой-то мистикой этих странных, полыхающих ночей, — и я уже не разберу, где мои, а где — его чувства и ощущения…

И я, будто осатанев, впивалась в него, — ногтями, в плечи, до крови, чуть не рвала его волосы, — как будто выплескивая всю ненависть, всю злость, что накопилась за то время, пока я здесь, и все свое отчаяние, которое он, остальные, вся жизнь заставили меня прожить, почувствовать, — и все это сливалось в какой-то неудержимой, нечеловеческой страсти… Сводя с ума. Заставляя задыхаться от желания располосовать его и одновременно вжаться, — так сильно, с такой мощью, чтобы никогда, — никогда нас ничто не смогло разъединить.

А он… Он позволял, — целуя, прожигая меня каждым прикосновением, притягивая к себе еще сильнее, — знаю, чувствовал, понимал, что выплескиваю, — и хотел это принимать, принимать вот так, на себя, — без слов, чем-то звериным, — яростью и больной страстью…

И только глухо рычал, задыхаясь, захлебываясь мной и… Нами…. Всем этим невозможным безумием.

С грохотом все сметает со стола, усаживая меня сверху.

Будто отвечая на мою ярость, он сам становится безумным. Не готовит меня, не ласкает, — но мне сейчас этого и не нужно. Забрасывает мои ноги себе на плечи, — и резко врывается, — сразу, резко, диким, голодным, яростным толчком, затапливая меня и одновременно будто выбивая вместе с моим выкриком все то, что убивало меня изнутри все это время.

Не ласкает, — жалит своими чернющими глазами, а я, уцепившись пальцами за гладкий стол, будто луплю его, дергаюсь бедрами изо всех сил.

Боли больше нет, — одна невозможная заполненность и какое-то одурение от того, как дрожит его тело, как прожигают меня его глаза, от этих хлестких, громких, влажных хлопков наших бедер…

Все рассыпается, все трещит по швам и ошметками падает вниз, разлетаясь вокруг нас, — его границы, мои, — все, абсолютно. Только он и я, — и дикое сплетение наших тел. Простреливающее насквозь, душу, навылет.

Бьется во мне все яростнее, все сильнее, уже похватив под ягодицы вверх, — так сумасшедше глубоко во мне, так плотно, — будто и сам выплескивает какую-то, лишь одному ему понятную ярость. А я — сжимаю ноги на его шее, — как будто готова сейчас, вот в этой страсти, — задушить.

И — млею под ним, и извиваюсь, и вот уже ток пронзает нас обоих, — он хрипит, что-то выкрикивая, а я — сама не понимаю, что кричу.

Содрогаюсь под ним, от каждого нового безумного толчка выстреливая и сгорая вспышкой, сходя с ума и рассыпаясь, и с каждой новой волной мое «ненавижу» и «люблю» сплетаются в одно, единственное чувство, — орать хочется от наслаждения, которое сметает все из меня волнами, — и каждый раз сильнее, до полного захлеста, — и проклинать его, раздирая ногтями на части, — чтобы до крови, до мяса, чтобы болело так остро, как представить себе не мог…

Еще бьюсь в судорогах, — а он уже резко выдергивает свой член, выходит из меня, — и я чуть ли не заскулить готова от этой резко вдруг охватившей меня пустоты, — тянусь к нему руками, бедрами, — но подхватывает, переворачивает, и бросает на стол, — теперь уже животом.

Резко входит сзади, — на этот раз пронзая, — и я чувствую себя, будто нанизанная на него, как на вертел. Задыхаюсь от этой новой заполненности, — на этот раз действительно, будто разрывает, — и я жадно ловлю ртом воздух, а из глаз брызгают слезы.

Кажется, даже легкие разрывает от его резких толчков, отдающихся где-то прямо в горле.

Пальцы резко, грубо накрыли мои нижние губы, раздвинули в стороны, прижали дергающийся, перевозбужденный, пульсирующий клитор, — и то, чем меня накрыло, просто невозможно передать.

Ногтями по столу, — до сорванных ногтей, до крови, с криком, от которого сорвала голос, с яркими вспышками перед глазами, что ослепили сразу же, в одни миг…

С сумасшедшим чувством наслаждения и боли внутри меня, под его бешено двигающейся плотью…

Сквозь гул в ушах, — его полустон-полурычание, — и тяжелое тело наваливается на спину. Продолжает сжимать клитор, доводя чувство уже до невыносимого, протаскивая вторую руку под грудь, крепко обхватывая, сжимая сосок, — и, - Боже, — меня снова простреливает насквозь. Без него во мне, я снова дергаюсь и извиваюсь в накрывшем оргазме, прокусывая губы и сходя с ума от рваного судорожного дыхания мне в ухо.

— Ну, здравствуй, Фиалка, — глухо мне в волосы, когда все замерло, когда, наконец, отдышались, и наши тела, что сплелись в одно, перестали отдаваться друг в друге, мелкой дрожью. Поцелуем по раскаленной коже, — жалящим, обжигающим поцелуем.

— Здравствуй, — сипло выдыхаю, дернувшись, пытаясь улыбнуться, — но губы будто стали деревянными и застыли, а голос — я действительно сорвала.

— Хочешь чего-нибудь? Вина? Десерта? — подхватывает на руки, и уже новым, совсем другим, пропитанным какой-то сокровенной нежностью, такой, — запредельной, — целует губы.

И я, — вздрагиваю, складывая руки у него на плече, прижимаясь.

— Нет, — сама начинаю скользить губами по его мокрой от пота груди, — ловя его вкус, — такой мужской, такой терпко-горький и будоражащий до гула в ушах. — Не хочу. Ничего не хочу. Но… Спасибо.

Мы снова меняемся, — будто и не было только что всего этого безумия.

Безотчетно, — льну к нему, вжимаясь еще сильнее, чуть не сворачиваясь клубочком, а он, — целует мои волосы, плавно, аккуратно, как хрустальную, укладывая в постель и мягко окутывая простынью.

— Спи тогда, малыш, — гладит по щекам, стирает еще не высохшие слезы.

Пытаюсь дернуть головой, — слишком во мне много сумбура, чтобы сейчас заснуть, слишком бушует внутри хаос, но его пальцы ложатся на губы.

— Спи, — как будто он лучше меня знает, чувствует, что мне надо. — Ты выплеснула слишком много. Нужно отдохнуть.

И я — сама не понимаю, как проваливаюсь в сон, — прижимаясь к нему, обхватывая огромные плечи руками, — как будто в нем — весь мой покой и безмятежность…