14 Глава 14

Морок.

Ненавидела. Злилась и ненавидела. Хоть и тянулась, — сама, не из страха, не по приказу.

Хоть страх и ненависть давно ушли из ее глаз, — они остались твердым, тягучим осадком на глубине души, — и я до дрожи ощущал эту ненависть.

Имела право, — я заточил ее, став ее первым мужчиной, грубо взял, посадил под замок, жизнь ее какую-то, что прежде у нее была, — отнял.

Имела она право, — тут впору бы загрызть.

Только вот, — не каждый может, — большинство в девяносто девять и девять процентов тупо покоряются судьбе, принимая как данность, что они — жертвы и просто вынуждены прогнуться под того, кто сильнее. Всю жизнь живя с этой затаенной ненавистью, внешне пресмыкаясь и хая блядскую несправедливость жизни.

Слабаки, — жалкие и мерзкие, — но к ним нельзя поворачиваться спиной.

Сегодня, — кланяются и унижаются, — и нож воткнут в тебя за это при первой же возможности.

Фиалка — не такая, нет.

Я это тогда понял, сразу. Когда увидел, как не пригибается под рвущим насквозь ветром.

Она — не жалкое создание, что будет покоряться и втихушку ненавидеть.

Хрен знает, отчего ко мне тогда сама пришла, — но точно не потому, что решила прогнуться из-за того, что у нее нет другого выхода. Есть. Крокодилы и скалы — всегда на месте. Да и… Всегда можно найти сто тысяч выходов, если хорошенько присмотреться и не быть жалким ссыклом.

Эта — не пригнется, и не прогнется под меня, — я уже знал точно.

И даже сквозила гордость, — за то, что она — именно такая. Но вместе с этим, — знал, — может больше и не придти.

И — вот она, — наконец — вся ее ярость, вся ее ненависть.

Сейчас, — огнем, — пока брал ее, — вся темной удушающей волной выплескивалась, — как тягучий яд, как разъедающая кислота, — вот, блядь, откуда, ее проклятия, когда кончала.

Ненавидит, — и тянется ко мне. Пиздец какая смесь.

И я, блядь, всю эту мерзость, весь этот осадок от себя гадский, — просто должен был из нее вытрахать, выдавить, — чтобы очистилась, чтобы вздохнуть после всего нормально смогла.

Прошлого не изменишь. Встретились бы иначе, — хер знает, как бы оно случилось. Может, я прошел бы мимо, а, может, и послала бы меня. У меня нет блядской привычки размышлять о прошлом, — разве что только для того, чтобы учесть его ошибки, — и голову посыпать пеплом я, на хер, не буду.

Случилось, — как случилось. Ни я, ни она, — не вернем и не изменим.

Но надо жить дальше, — и в этом дальше она должна быть со мной, рядом, — я уже, блядь, понимаю, что сдохну, если это не будет так, — а, значит, — пусть оно выплескивается. Пусть выплескивается ядом и ненавистью, когда кончает, — все это гадство, сколько я ей его в душу, блядь, нанес.

Спит, — а я всю ночь шелохнуться боюсь, чтобы не потревожить.

Смотрю на нее, — просто смотрю, даже не прикасаясь, хоть так безумно хочется, — гладить ее, ласкать, — нежно, тихо, без всякого сексуального подтекста. Просто касаться.

Дышу ею, — каждым ее вздохом, каждым вздрагиванием ее ресничек, всхлипом, что срывается с припухших губ, — и понимаю что, как в воронку, вкручиваюсь в нее, с каждой минутой, — сильнее. Что задохнусь, если ее не будет со мной.

— Андрей, — бормочет сквозь сон, — и улыбается.

А я, блядь, как шальной, чувствую, что с ума сейчас сойду. И улыбаюсь, как идиот, до самого рассвета, целуя длинные черные пряди ее волос.