11 Глава 11

Уже прорвало так, что и ни над чем, на хер, не властен. Уже, блядь, — нет. Уже поток этого огня, что наружу вырвался и о котором сам, блядь, никогда не подозревал, либо, блядь, насытится, либо спалит, сожрет все на хрен на своем пути. Уже не будет иначе, — ни для меня, ни для нее. Никогда. Уже поздно.

Я, — как безумец, — или получу ее, или убью, — и сам от этой потери, блядь, свихнусь.

И, как безумец, опускаюсь ниже, — глотая ее, набирающий силу запах ее одуренный глотая, каждое новое вздрагивание — телом, животом, с силой раздвигая, распахивая ноги, — взгрызаясь туда, где бьется жаром и жадной пульсацией тугая, напряженная горошинка клитора, втягивая его в себя, — вместе со всем ее одуренным вкусом, прикусив чуть зубами, пройдясь ими чуть вниз, — и просто охреневая, разрываясь весь изнутри, слыша ее изумленный, пораженный вскрик, — и тут же — новый, еще и еще за ним, — страсти, удовольствия, — остро, так жадно, так безумно горячо она кричит, комкая руками простынь.

Обрывки каких-то хриплых слов, — задыхаясь, безумствуя, извиваясь подо мной всем телом, дрожью под моими руками, — пытаясь выскользнуть, убежать, — сам чувствую, насколько сильно, — до невыносимости сейчас, ее острое, простреливающее наслаждение, — и рычу, — рычу прямо в нее, в само ее естество, погружаясь на максимум языком, хватая, раздавливая ее бедра с силой прижимая к постели, чтобы не вырвалась.

Ее уже трясет в безумии оргазма, голова мечется из стороны в сторону, — и я, блядь, внутренне сто раз кончаю от того, как судорожно она начинает сжимать своими стенками мой язык.

Накрываю пальцами клитор, — безумствую, растираю, сжимаю, и прижимаю, — и сам стоном, рычанием, сливаюсь в ее оргазменных криках.

Поднял под ягодицы, распрямляясь, чувствуя, как мозги сейчас, на хрен, просто взорвуться, — и вошел в нее, все еще содрогающуюся, все еще орущую от первого огразма.

Узко, блядь, — как же в ней узко, тесно, — и судороги эти, — меня самого, на хрен, до горла, до выстрела в сердце прошибают, — током, вспышками, — такими, блядь, на хрен, ощущениями, каких и представить себе не мог.

Резко, с силой вбиваюсь, — а она — не дает, выталкивает, — и выдох этот ее рваный, и пальцы, что до побеления в простыни впились, и глаза, — изумленные, задурманенные, пьяные, с новой силой распахивающиеся.

Блядь, — я сожрать ее сейчас всю готов, — как голодная зверюга, всю в себя впитать, — и ни хрена по себе не оставить.

Меня самого сейчас разорвет, — внутри нее, над ней, криком ее каждым.

Ломаю сопротивление ее стенок, впиваясь в губы, толчками, — жадными, резкими, сумасшедшими, — ничего, кроме глаз ее и тумана красного, пеленой, — перед глазами уже не видя.

Ломаю, — и чувствую, как она снова вздрагивает, снова ее над кроватью подбрасывает, выгибаясь всем телом. И, блядь…

— Андрей… — рваным криком мне в рот. — Андрей, — стоном, изворачиваясь, забившись подо мной уже не толко стенками внутри, уже всем телом.

И меня, блядь, — накрывает этим красным туманом.

С криком, — впиваясь в ее волосы, еще сильнее проталкиваясь языком, будто до горла ее достать хочу, — и даже имя собственное, которое выкрикивает, в ней сожрать, — бьюсь внутри членом, со всей одержимостью, сам на тысячу кусков разваливаясь.

— Я пойду…

Мы лежим, как вылетевшие в другую реальность, — туда, где все наполнено только одним, — сумасшедшим калейдоскопом ощущений и дурманным запахом вожделения, желания, крышесносного наслаждения, — которых в реальности, блядь, — просто не бывает.

Прижатая ко мне, — скольжу по ее лицу глазами, — по губам распухшим, истерзанным, теперь таким кроваво-алым, что, кажется, светятся в темноте.

По щекам — раскрасневшимся, по прикрытым чуть лихорадочно сверкающим глазам сквозь длинные ресницы.

Скольжу, держа ее за руку, — и сам всему не верю, — себе не верю, ничему.

И она, блядь, сжимает мою руку в ответ, — тихонько, осторожно, будто кошачья лапка у меня в руке, а не ладонь.

И от этого внутри тепло так, что хочется зажмуриться и просто чувствовать, как это странное, ненормальное, непривычное — разливается у меня внутри.

— Не дури, — провожу ладонью по горящей щеке. — Спать теперь здесь, со мной, всегда будешь. И… Перебирайся уже ты из этого подвала. Хочешь, — сюда, ко мне, хочешь, — любую комнату выбери. У меня здесь комнат много, — хрен знает, зачем, — все равно пустуют. Скажи Наталье, чего хочешь, как обставить, — все сделают.

— Не дави на меня, Андрей, — тихо, хрипло, — а в ушах снова набатом, — как она имя мое выкривала, кончая.

— Я давлю? — вскидываю бровь, еле удерживаясь, чтоб не расхохотаться. Ты, девочка, понятия не имеешь о том, как давят. — Или… Не хочешь со мной спать, — сжимаю талию, притягивая к себе еще ближе, еще сильнее. — Да?

— Хочу, — пальчиками, — нежными, шаловливыми, — по груди, — и я, блядь, понимаю, — никто уже этой ночью точно спать не будет. Дай Бог утром от нее оторваться, чтобы дела все окончательно не завалить. — Но… Мне нравится там, в подвале, в каморке этой.

— Правда, — скольжу руками по бедрам, по ягодицам, уже ловя срывающееся дыхание. — И что там тебе нравится, моя Фиалка? — сто раз готов напомнить, чья она, — моя. Клеймом выжечь внутри нее хочу, — чтобы горело все время, чтобы забыть ей не давало.

— В доме я… Будто под полным твоим контролем… А там, — ну, понимаешь… Как бы — мое пространство… Ты обещал не приходить туда, и… И я хочу иметь свободу, — быть у тебя вечером, или остаться там…

Все тело бешено напрягается, — свобода, блядь, — ну, какая у тебя теперь, на хрен, свобода? Ты теперь попала намертво, — в тысячу, в миллион раз сильнее, чем когда подарком моим стала. Нет у тебя свободы, — уже, блядь, никакой.

— Андрей… Пожалуйста… Пойми… Для меня это важно.

Прожигаю ее глазами, — так, что испепелить сейчас готов.

А после…

Блядь, — после снова срывает, — понимаю, — это, блядь, — важно и для меня! Знать, что каждый вечер, — не по привычке, не по принуждению, не потому, что надо так, — а потому, что сама хочет, ко мне бы приходила. Это так важно, что даже челюсти сводит.

— Хорошо. Но спать будешь со мной. Всегда.

Переворачиваю на спину, — и больше не до разговоров. Нечем ей больше говорить, — все дыхание ее себе забираю. Точка.

Оставляю ее лишь утром, — распластанную нашей страстью, истерзанную оргазмами, всю горящую и подрагивающую, еле отрываясь. Брал бы и брал, — и дела уже по хер, — да только, боюсь, она не выдержит.

— Отоспись, маленькая, — легким движением губ по опухшим губам. — Не дури. Оставайся здесь. Ну, или как хочешь.

Дернула руку, — да та так и упала обратно на кровать.

Измучил. Совсем. Шевельнуться, маленькая, не может.

И все равно — с трудом, с сожалением, отрываюсь, оставляя на целый день одну. Как наваждение, вашу мать, — мне все равно, — бесконечно, безумно ее мало!