10 Глава 10

Она заходит, — все так же тихо, все так же, опустив глаза, — такая невозможная, такая, — тихая и нежная, что все сжимается внутри.

Бессшумно, босиком, сбрасывая накинутый кардиган, как и вчера.

В тусклом свете блики одуренно играют с сапфирами на ее шее, на ее теле, каждую черточку которого я жадно рассматриваю под прозрачной тканью.

Подымает взгляд, — и сердце уносится вскачь. Там, — такие же сумасшедшие отблески, всеми гранями бархатной синевы, — и я теряю всего себя.

Уже не читаю, — что там. Только, как завороженный, смотрю, ловя каждую искру.

— Иди ко мне, — поднимаюсь с кресла, — будто во сне, как в наваждении. — Иди ко мне, моя Фиалка…

Пью ее — всей лихорадочной жадностью, чувствуя, будто струи прохладной воды каждым прикосновением оживляют что-то пересохшее, болезненно горячее, растрескавшееся давно у меня внутри. Как выжженная израненная засухой земля, — вот что там, оказывается, было все эти годы. Выжженная и истресканная, — войнами, потерями тех, кем дорожил, стрельбами вечными проклятыми, — ни одного чувства, ни одной привязанности там не было. И не могло быть, — никогда, — она бы убила, — любой слабостью был бы раздавлен.

Не понимал этого, — давно не понимал, не чувствавал, — только сейчас понял.

И оживает, наполняется влагой, напитывается что-то там, внутри, — с каждым прикосновением к этой девочке, с каждым безумным поцелуем, — в волосы, в глаза, — по лицу, по шее, вниз, — когда рухнул сам, сумасшедше лаская, безумно покрывая поцелуями все ее тело, — каждый кусочек, — чтобы больше, чтобы не пропустить, чтобы напиться, — и ее этим всем, что оживает внутри меня, — поражая, с ума сводя, — наполнить.

Если бы мог, — если бы, блядь, — только мог, — хоть десятую, сотую, блядь, часть, того, что чувствую сейчас, — в нее вдохнуть, чтоб так же, хоть одним отблеском чувства, ко мне отозвалась, — с ума бы сошел, как пьяный бы шатался, — если бы только сумел…

А она стоит, — вот все так же, не шевелясь, только руки мне на голову опустила…

Что чувствует, что понимает сейчас сквозь каждое мое касание, сквозь каждый поцелуй? Уже не прочитаю, — слишком я переполнен собственным дурманом…

Как до безумия пьяный, поднялся, дернул за плечи ее на себя, обхватил затылок, — необузданно, жадно, дико, чувствуя, что задыхаюсь без ее рта, без ее губ, как ломит всего от негасимого жара. Впился губами, — хотел бы быть нежным, хотел бы пробовать на вкус, — но, блядь, во мне уже — ураган, стихия, — и ни хрена не могу уже остановить.

Толкаюсь в нее языком, сминая, размазывая губы своими, жадно поглощая каждый всхлип, каждый обрывок ее сумасшедшего, такого пьянящего, такого пряного, дыхания, — мне мало, я все, все его выпить хочу, все, сколько его ни есть, — чтобы переполнить ее своим.

Рвано, с надрывом выдохнул, захрипел прямо ей в гортань, чувствуя, что ответила.

Робко, осторожно, явно сбитая с толку напором моей страсти, — слегка щекотнув языком по моему, — а для меня, — уже вспышкой перед глазами, как будто никогда в жизни не ощущал более сильного, более емкого прикосновения, как будто по самой душе ножом полоснули, — до полного срыва.

И срывает, — окончательно, когда слышу, глотаю в ответ ее тихий стон. И вот уже дрожь ее, — всем телом, под моими руками, и языки наши схлестываются, как два полыхающих пожара.

Сбивается, задыхается, стонет, — и я уже вдираюсь в нее, — по небу, ударяясь зубами, — с безумным, ненасытным голодом, чувствуя, как в мои волосы зарываются ее подрагивающие пальцы, как соски под моей грудью твердеют, заостряются, — через ткать ее паутинки и собственной рубашки, блядь, чувствую.

И я накидываюсь на эти соски, — безумно, жадно, ни хера уже не котролируя, — сжимаю, сдавливаю, выворачиваю, дрожью ее, всхлипами, стонами рваными сбитый, на хер, с ног, так, что даже если пригнуться, — уже, блядь, не поможет.

Подхватываю на руки, — продолжая жрать, терзать языком ее рот, уже сбиваясь с ней зубами, с ума сходя от того, как сильно ее колотит, от того, как волосы мои, судорожно сжав, на себя тянет и голову ногтями царапает, Швыряю на постель, как обезумевший разрывая эту невесомую тряпку, — и уже ни хера не разбираю, мечусь губами, — везде, — по подбородку, слегка прикусывая, по шее вниз, по груди, соскам, зубами выдираю каждый новый стон, — до вскриков, до горячей лавы у нее между ногами, которую коленом, разведя ноги ей в стороны, чувствую, — пульсацией, влагой, вспышками перед глазами, когда ее тело будто подкидывает над кроватью.

И мне, блядь, самому сташно от того, какая огненная лава вдруг внутри меня бурлить начинает, — захлестнет, захлестнет, на хрен, нас обоих, — и, блядь, если она моей не станет, по-настоящему, так, как мне нужно — я же, на хрен, ее все равно уже не отпущу. Ломать буду, брать, — выть внутри от того, что мне не принадлежит полностью, до последней капли, — но хрен уже отпущу, — всеми зубами, блядь, вцеплюсь, — но тогда для нас обоих, уже, блядь, не будет никакого выхода.

И уже не остановить.