9 Глава 9

* * *

В разъездах весь день, — а все равно о ней думаю.

Как она там, после первой нашей ночи?

Жалеет?

Очнулась, — и снова страх ее с ненавистью появились?

Я не пацан, чтоб на оргазмы и на решение ее повестись.

Кончала, извивалась, комкала простыни и кожу мою на плечах, это да.

Сама задохнулась в изумлении от того, что это наслаждение ее накрыло, — а оно накрыло, и голову ей снесло, — тут нет сомнений.

Но…

Блядь, в глазах я слишком хорошо привык читать.

И знаю точно, — несмотря на весь тот ураган, что она переживала, — не моя. Нет этого в глазах. Нет и не было.

Там — заслон, барьер, дверь кованная, тяжелая.

Пару раз она за ночь для меня распахивалась, — не в дурмане пришла, не с отчаяния, и даже искренне, кажется, распахнуться хотела, но…

Не моя. Пока — сердцем, глазами, — не моя. И никакая страсть, никакие, блядь, оргазмы этого изменить не могут.

— Смотри, — вот эффект, которого я хочу добиться, — Тигр вытащил меня на самую высокую гору острова.

И, — я охренел.

Ветер рвет волосы, под ногами — кажется, весь мир, — а вместе с ним ревет разбушевавшийся океан.

И, блядь, даже у меня, — дух перехватывает.

Опасность. Бездна. Чистый рев стихии. И одуряющая высота.

— Первый небоскреб на острове, — даже усмешки не могу выдавить, — реально, это все настолько мощно, что срывает. Задыхаешься, — чувствуя себя песчинкой. Не хозяином, блядь, мира, как в Лондоне, когда смотришь из панорамных окон своего кабинета вниз — на город, на людей и здания под твоими ногами, которые оттуда кажутся мелкими муравьями, а ты, — властелином, хозяином, блядь. Ни хера.

Вот здесь, — ты будто видишь всю жизнь, — правду, так, как оно на самом деле.

Вершины — дорого даются, и могут разорвать, сбить с ног ледяным ветром с любой момент, — блядь, тут просто нагибает силой стихии и приходится прилагать все силы, чтобы не упасть, не позволить разорвать тебя на куски.

И эта высота, — пошатывается под ногами, штормом бурлит внизу, — тем, что поглотит и размажет в любой момент.

А ты стоишь, пошатываясь, чуть пьяный от всего. От того, — что смог подняться. От того, что ни на миг концентрацию отпустить не можешь, — сорвет иначе. И сам, — маленьким паучком себя здесь ощущаешь между двух стихий. И это — охиренно.

Потому что от отличие от тех, — что снуют там, где-то внизу, и просто точками разноцветными видятся, — ты смог. Смог сюда взобраться, цепляясь каждым нервом, зная, что в любой момент сгоришь, — а все равно цепляться будешь, до последнего, пока не сдохнешь.

Я — просто врос в это место, — вот сразу, в одни миг, — и намертво. Оно — как сама жизнь, и, блядь, — ни убавить и не добавить.

— Для начала — да, — кивает Тигр, всматриваясь в бушующую страсть воды. — Гостиница и до хера этажей, — сколько земля выдержит. На крыше ресторанчик, под ней, — стеклянный этаж, тоже с рестораном. Чтобы когда буря, когда дождь и ветер хлещет, быть как бы в ней, только стеклом отгороженным.

Понимаю его, — и даже, блядь, — слов не нужно. Они все — бледные на фоне всего этого, все, на хер, слабые и ненужные.

Но вот только здесь я чувствую, — даже не будто домой попал, а саму жизнь, в саму душу собственную заглянул, — и это, блядь, так охиренно, что до мозгов, до каждой капли крови пробирает.

Тигр молчит, — но в нем читаю то же самое.

И, блядь, вся мишура, все блядские расшаркивания и круговороты бабла и слов кажется отсюда жалкой, дешевой хренью.

Вот она где — жизнь. Душа.

— Я бы сделал здесь что-то. Такое… Только для своих, — говорю громко, а ветер уносит мои слова диким ревом. — Домик, — небольшой, но чтоб порывы эти выдержал, банька, гостевой домик, — для тех, кто поймет.

И уже понимаю, — в такое место не многих бы пустил… Да что там, — никого практически, разве что вот Тигра, — с ним мы, кажется, понимаем друг друга уже без слов, будто чем-то особенным, внутренним совпали. И дышим одинаково. Своих тут будет стопудов не много.

— Согласен, — кивает. — У меня — почти так, — дом на самой вершине, на скале, — поэтому. Но — не так, как здесь. Не так.

— Надо ехать. Там с разрешениями что-то на строительство откладывается. Решать надо.

— Сам справишься? — блядь, хочется здесь остаться, еще побыть, подышать, — хоть место и совсем, на хер, неласковое. Неуютное. Но… Блядь, уже родное. — Побыть здесь еще хочу.

— Не вопрос, — Тигр пожимает плечами. Отзвонюсь, как решу.

Он уезжает, спустившись на ржавеньком подъемнике, — блядь, даже дорога сюда проржавела, — никто, видать, не подымается, совсем. Ну да что там, — не для каждого они, такие вершины.

Закуриваю, отвернувшись от ветра, и, вместе с зажигалкой, колье то самое в кармане нащупываю. Так и не выложил, осталось здесь валяться, — забыл тогда.

Сам не понимаю, как в кулак сжимаю, — и вдруг безумно, до разрыва где-то там внутри, хочу ее увидеть. Прямо вот — до боли.

Хрен знает, зачем, почему, как, — но именно сейчас, именно здесь, — не завтра, не в постели, — а вот так, немедленно.

Будто что-то пойму от этого, будто на место что-то встанет, — все то, что за последние дни из-за девчонки этой фиалковой во мне разладилось.

— Семен? — приходится обогнуть вершину и чуть спуститься, чтобы словить связь. — Привези мне Фиалку. Да, сюда. Теплее пусть оденется, — ветер ледяной.

Да, блядь, — ледяной, — и даже, хоть лето и там, внизу, сорок градусов жары, — здесь островки снега искрят под ярким солнцем. Слепят. И холод — обжигает, срывая одежду. Даже вон пуговицы с пиджака — и то сорвал.

И вот отчего-то всем естеством чувствую, — нужна мне она сейчас и именно здесь.

Фиалку привозят очень быстро, — или это я здесь просто выпадаю из времени?

Смотрю чуть со стороны, как спрыгивает с кабинки подъемника, — такая маленькая, такая крошечная, смешная в ветровке явно мужской, — то ли Семен свою ей отдал, то ли у кого-то из парней забрал.

Кутается, прячется от ветра, — но, блядь, разгибается, идет осторожно, но с ровной, вытянутой спиной, — а, блядь, даже мы с Тигром пригибались, прячась от порывов.

Вскидывает голову, — и фиалковые глаза тут же прожигают меня, кажется, вонзаясь прямо в душу.

Ветер рвет ее волосы, а она идет, — уверенно, сильно, прямо ко мне, и глазами — не отрываясь.

Бляяяяядь!

И вот теперь, — все становится полным. Ясным. Целым.

Вся эта стихия, вся эта сила вокруг нас, безумная, — и ее глаза, внутри, во мне, в самом сердце.

И я не знаю сейчас, что в них, в них, — будто тоже — сама ее душа. Мощная, ураганная, не хуже, не слабее этой бури, — что вокруг нас, что под нами. И это, блядь… Это, блядь, как-то очень правильно, — вот то, что она сейчас здесь, рядом.

И — не отношение ко мне сейчас в фиалках ее сумасшедших горит. Нет. Она вся, — светом из глаз брызжет, как на ладони.

И от этого, блядь, я просто задыхаюсь, — в сто тысяч раз сильнее, чем от порывов ветра.

Подходит, — а я молча смотрю на нее, проводя костяшками по скуле, по щеке, — и сердце колотится, как в жизни никогда не колотилось.

Прижимаю к себе, — волосы ее, разметавшиеся, хлестко лупят по щекам, — а я с ума от этого схожу.

— Спасибо, — шепчу, хоть и бред, — не могла она не приехать, я же, блядь, не приглашение ей светское прислал.

Хотя…

Нет, блядь, не за то, что приехала, что поднялась благодарю ее сейчас, — нет, ни хера, не за это.

За то, что она, — вот, блядь, такая. Немыслимая. Невозможная. Такая настоящая, что до дрожи меня пробирает, — и разрывает хуже ветра. За то, что есть она.

Подымает на меня глазища свои, — и снова перестаю дышать. Так же, как на шторм внизу смотрю, — и не двигаться, ни говорить, — не могу просто. Шторм. Просто шторм, — во мне, в груди, в мозгах, кровью кипит и раздирает.

Хер знает, какой силой отрываюсь от глаз этих, — и веду за руку, вперед, на самую вершину. Останавливаю, обхватываю сзади, прижав к себе, — и сердце ее стуком со спины чувствую.

Молчит. Ничего не спрашивает, даже не удивляется.

Просто, как и я, — замерла, впитывая в себя все, что вокруг.

И дрожит только, — легонько, еле заметно. Как струна натянутая.

— Замерзла? — хриплю ей в ухо, не узнавая собственного голоса.

Только резко качает головой в ответ.

— Боишься? Высоты?

— Нет, — перекрикивает ветер.

А после…

Разворачивается ко мне, и, впившись глазами, точно как я, но — нежно, — проводит ладонью о моей скуле.

— Здесь… В жизни никогда здесь не была. Спасибо тебе, Андрей. Это… Невозможно потрясающе, — и снова отворачивается, замирая, разрываясь от силы вокруг нас, — точно, как я раньше.

Только теперь уже — от нее отрываюсь. От такой… Невозможной. Ни хера не думал, что вот так сердце одинаково вдруг стукнуть может, — что с Тигром раньше, что вот теперь, — с ней. Ну, с мужиком-то еще, оно и понятно, — мы с ним явно похожие школы в этой, блядь, жизни, проходили, — но вот с девчонкой, с маленькой совсем, с нежной этой фиалкой… Блядь, — реально, с ней, — вообще все — невозможно.

— Тебе пора. Холодно здесь, — шепчу на ухо, касаясь ее кожи губами. — И… Вера, — имя дается с трудом, — будто нехотя выплевываются из горла буквы. И я, блядь, — знаю, почему.

Потому что ее так называли, — другие, хер знает, кто, — куча людей. А я, блядь, — будто к этому даже ревную. Все с ней себе присвоить хочу. Чтобы только моим было.

— Надень это вечером, — протягиваю сжатое в кулак колье. — Я буду тебя ждать. Если ты, — захочешь.

И, — блядь, — понимаю, что совсем не факт, что захочет и придет.

Что делаю все — неправильно, как идиот, — какое, на хер, если захочешь, — моя она, со всеми потрохами мне принадлежит, сама уже ночью пришла, и пути обратно уже для нее нет.

Сам приду, когда вернусь, когда захочу, — и, блядь, — если захочу, — а она, как и все остальные всю мою жизнь, ждать и надеяться, что захочу, — должна! Или приказать, — без всяких, блядь, захочешь, — все ее желания, вообще, на хрен, вместе с ней, — мне принадлежат!

Но, блядь, — мне самому, — как этот рваный воздух, — нужна ее свобода. Чтобы сама… Без приказа и без принуждения… Сама чтобы пришла…

— Я проведу к подъемнику, — молча беру за руку и веду вниз.

Ловя на себе ее странный, чуть туманный взгляд, пока кабинка уносит ее по склону с диким скрипом, что смешивается с гулом ветра.

Глаза, — и волосы эти, — что мечутся во всем стороны, — а она не поправляет, даже не смотрит, — только мне в глаза, неотрывно.

И снова — ударом сердца, — нет. Не моя. Не моя она еще пока, — нет в этих глазах меня. Нет того, что раздирает все мои внутренности.

И сердце трепыхается, хуже, чем под крышесносным ветром, пока сижу у себя, прислушиваясь к шагам за дверью, возвратившись.

Придет?