18 Глава 18

— Зара, — скрипучий, ледяной голос действует на нее, как свет на вампиров в фильме.

Замирает, — вот так, сразу, — а ведь сумасшедших обычно ничем не остановишь.

Только что чуть пена из рта перекошенного не шла, — а теперь на нем расплывается милая улыбка. Никогда не скажешь, что только что передо мной была бешенная фурия, после которой надо уколы, как после укуса больного животного делать, — две секунды, — и передо мной идеально выглядящая соблазнительная модель, — вот хоть сейчас на обложку журнала.

— Андрррррей, — отворачиваясь от меня, она выдает такой звук, как будто мурлычет ласковая и очень соблазнительная кошка. — А я тебя искала… Кстати, твои слуги совсем распустились, — рассиживается девчонка в твоем кресле вместо того, чтобы мыть пол! Куда только Наталья смотрит? Челядь сейчас совсем от рук отбилась, вот и мои тоже…

— Зара, — спокойно, очень спокойно, — но на ее месте у меня бы уже начался нервный тик.

Потому что за прошедшее время мне уже начало казаться, что этот вот его ледяной голос, эта жестокость — таким же льдом в глазах, из-за которой на подсознательном уровне охватывает ужас, — мне, может, чудились поначалу из-за ужаса всей ситуации, в которой оказалась. Но — нет. Это был голос не Андрея, — Морока, того, от кого лучше всего в жизни — держаться подальше.

Но она, кажется, не поняла, — или не видела, не знала его таким? По крайней мере, вместо того, чтобы постараться побыстрей уйти, распрямила спину и завиляла бедрами ему навстечу.

— Рада тебя… — черт, такое придыхание бывает только в постели!

— Выйди. Быстро.

Хлопнула дверь, — а я так и не успела увидеть, какими были сейчас его глаза.

И, на почти негнущихся ногах, зачем-то пошла следом, тихонько приоткрыв дверь, так и замерев на пороге.

Ярко-красный рот теперь не улыбался.

Он был перекошен, — еще сильнее, чем когда она наступала на меня. Оба глаза дергались нервным тиком, а на лице — написан ужас в чистом виде.

Да и не мудрено, — когда тебя на весу держат за горло, впечатывая в стену.

Даже тогда, со мной, он так не обращался, — и снова сердце кольнуло ледяной иглой, заставив сделать непроизвольный шаг назад.

— Я не приглашал тебя и не разрешал приходить в этот дом, — каждое слово било ледяной иглой, даже я это чувствовала. — Тем более — вмешиваться в мои дела, Зара, — сквозь зубы, каждое слово- ударом наотмашь, морозом по коже. — Хочешь на помойку? Стать королевой драных кошек? Я определю. И запомни, эта девушка — для тебя святое. Не важно, вместе мы или нет. Но если с ней хоть что-нибудь случится, — когда угодно, — ты будешь отвечать, — и тебе очень не понравится. Услышу о ней хоть слово — ты сюда вернешься. И будешь целовать ее туфли. Или ты хочешь устроить это шоу при всех, на камеру, а, Зара? Одно слово, единственная сплетня, которая могла бы ей повредить, неправильный взгляд, — и туфли будут только началом.

— Я поняла… Поняла… Прости — уже задыхаясь, хрипит женщина с багровым и распухшим от нехватки воздуха лицом… — Прости…. Андрррееейййй….

— Я не простил, — сухо бьет его голос после того, как она с громким стуком падает на пол. — И, Зара, — ты больше не снимаешься в том сериале.

Впервые он не чувствует моего взгляда, а, может, просто не реагирует. Не глядя, переступает через скорченное тело и идет вперед.

А я… Я бросаюсь обратно, в его кабинет, к окну, — мне почему-то срочно нужен воздух, — и обхватываю плечи ставшими ледяными руками.

— Прости, — кажется, проходит целая вечность, прежде чем их окутывает теплое дыхаение. И этот голос — такой родной, до слез. — Она испугала тебя? — руки теплом скользят по моим плечам, сверху вниз, — а меня бьет какой-то непреодолимой внутренней дрожью.

И…

Слишком много всего вертится внутри.

Слишком много его жизни, — там за пределами этих стен, о которой я ничего не знаю.

Слишком много женщин, которые там рядом с ним — вот таких, — роскошных, просто шикарных, готовых выцарапать за него глаза, — и ведь наверняка у нее есть на это какие-то права, иначе не пришла бы…

Слишком много ужаса и удивления в глазах этой Зары, — неужели она впервые увидела его вот этот облик? А, значит, с ней он был когда-то — таким же нежным и распахнутым, и теплым — как со мной… Иначе она просто бы не пришла — не осмелилась бы, побоялась… Значит — не знала она его таким…

А сколько их еще… Не таких, как она — глупых и смелых…

И… Колоколом, гулом — в самом сердце — те слова, что не важно, со мной или нет, — все равно накажет, если что-нибудь случится…

Значит, и я, — ненадолго. Может, и меня однажды вышвырнет, как эту вот Зару…

Кто я для него? Просто временная игрушка, которой он увлекся… А, может, просто одна из многих таких же игрушек, от которых он приезжает сюда…

И…

Не меня он защищал — опускается новая льдинка в сердце. Просто кто-то посмел вмешиваться в его дела, посягнуть на то, что принадлежит ему…

И — почему мне — даже не глаза, душу сейчас так щиплет от слез, — таким ожогом?

Я ведь… Я ведь не обольщалась, да и не любила его никогда — это было бы просто немыслимо! Этот дом и он — просто маленький островок, перевал между прошлой жизнью и будущей. Пока не оправилась от предательства брата и того, кого любила, пока не поняла, что делать дальше, — лишь для того, чтобы ожить, чтобы вытеснить…

— Вера, — мое имя, как всегда, звучит так необыкновенно, когда именно он его произносит. — Я клянусь тебе, что у меня не было женщин, пока мы вместе, — жарким дыханием мне в волосы.

— И я клянусь тебе, что она никогда больше тебя не потревожит и не причинит вреда.

— Много их у тебя было? — сама не понимаю, как с моих губ слетают эти слова, но не успеваю их остановить, еще сильнее впиваясь руками в плечи.

— Вера! — и снова — не Морок, — Андрей, — такой до слез уже родной, что прямо больно. Нет, это — я придумала себе, что родной… А на самом деле… Сколько это все продлится, прежде, чем он станет на меня снова смотреть все теми же ледяными, ничего не выражающими глазами, — как в первые дни, как сейчас на эту вот Зару… Скоолько? Черт, — я на не даже не злюсь, мне ее даже где-то жалко, — ведь и она, наверняка, думала, что у него — родной голос…

— Фиалка моя, — он резко разворачивает меня к себе — и лихорадочный взгляд, мечущийся по моим губам, по всему телу, снова возвращающийся к глазам, — полный страсти и сумасшедших искр — вышибает дух и заставляет мысли путаться, забывая обо всем на свете.

— Их было много, — хриплый, надтреснутый голос, цепкие почерневшие глаза. — Было бы глупо врать. Но… Ни одна из них никогда не жила в моем доме. Ни с одной не хотелось засыпать и просыпаться. Ни одну из них я никогда не любил… Все, что было раньше — все неважно. Только ты есть для меня, Фиалка. Только ты.

И я — таки теряю голову, — и задыхаюсь.

От его горящих глаз, которым невозможно не верить, от рук, что уже везде на моем теле, он губ, что продолжают что-то шептать, скользя по шее, прижимаясь к коже сильнее… Еще пытаюсь цепляться пальцами в его рубашку и в мысли, что проносятся в голове, — но это бесполезно и бессмысленно под напором его страсти, — и пальцы разжимаются, ложась на его грудь.

— Ты единственная, Фиалка. Ты для меня — одна, — впиваются в кожу вместе с губами, его слова, — до сладких ожогов, до отпечатков, которых не смоешь…