22 Глава 22

Морок

Это было самой хреновой, прямо-таки убийственной идеей, — поехать самому, а не взять водителя.

Потому что, блядь, моим рукам нужно было прикасаться к ней, — так нужно, что даже кожа, блядь, горела — до дерганья в пальцах.

Нужно было чувствовать, — каждое подрагивание ее губ, когда своими накрываю, — и так хотелось впиваться в нее — во всю, — ртом, языком, кожей, что, блядь, это просто даже больно. Будто заноз мне понатыкали, как дикобразу, блядь, во все тело и под ногти, — и только держа ее я могу их выдернуть из себя, чтобы так не разрывало.

Потому что Фиалку прорвало, — хер знает, что стало спусковым крючком.

Я разодрать был готов Зарину, когда услышал, что она бросала своим поганым ртом в лицо моей Фиалке, — блядь, раздирать до хруста ее костей за одно то, что посмела рот свой ублюдочный, минетный, в тот дом, где Фиалка моя дышит, притащить.

Чуть не сдох там, когда она к окну отвернулась, — думал, — пиздец, сейчас вот закроет наглухо те свои стены, которыми от меня отгораживается, — и не откроется, не распахнется для меня больше никогда.

А она…

Она, блядь, — открылась, и вот теперь, не чувствуя внутри нее этих стен, я, как идиот, должен, блядь, смотреть на дорогу и держать руки на руле, — вместо того, чтобы впиваться в нее, раздалбливая эти чертовые стены на хрен, до самого конца, фундамента и основания, — чтобы камушка там больше на хрен ни одного не осталось, чтобы больше никогда, ни на одну секунду не смогла, не захотела от меня закрыться, отгородить от себя.

Потому что сам — уже, блядь, на хрен, без контроля.

Как ледник, внутри которого забурлила вдруг кипятком вода — и по всему трещины пошли, заставляя взрываться и бить блядским фонтаном.

Всю жизнь умел все контролировать, главное — себя, все чувства свои, ни одной слабости не поддаваясь, — а теперь весь тот контроль — как ржавая труба, от глаз ее прорвало так, что, блядь, — все на пути кипятком сметет.

Не выдерживаю, — выкручиваю руль в сторону, с резким визгом шин сворачивая с дороги.

— Вера, — задыхаюсь, проводя рукой по щеке — так, что вдох или выдох сделать больно.

И имя это, что так не люблю произносить, потому что оно подразумевает для нее другую, без меня, до меня, жизнь, — только оно сейчас на языке, внутри, в глотке комом.

Потому что понимаю, — мне нужно, чтобы вся она меня приняла, сердцем приняла, полностью и насквозь. Не сейчас, не на миг, не временно, — а вся, со всем своим прошлым и будущим и настоящим. Только так теперь возможно, по-другому — ничтожно мало. По-другому — меня взорвет.

— Да, Андрей, — и дрожу ведь весь, когда вот так, со всей страстью ко мне тянется. Только сейчас в ней не только страсть, — вся она, вся душа ее — такая же, как моя, — нараспашку, насквозь, — и ко мне, в меня будто дышит, саму себя выдыхая. И…

Мать вашу, — там наконец, в этих фиалковых глубинах плещется в чистом виде то самое, без чего я просто рассыхаюсь, как без последней капли воды… Она. Та самая, — в которую не веришь и которая меня так неуемно, так бешено накрыла рядом с этой девочкой. Не просто плещется, — она взрывается сиянием и пульсом. И я знаю, — у любви цвет фиалки. И наощупь она — бархатная.

— Вера… — осторожно, пальцами — по лицу, — и медленно, как будто время замерло, приближаюсь к губам губами, замирая на расстоянии полувздоха. Будто вспугнуть боюсь, — даже не моргаю, потому что — вдруг все сейчас дымкой облетит и развеется?

Но — не развеивается, только больше пульсировать в зрачках начинает.

И я, вот так, на замершем полувздохе — каждый удар ее сердца чувствую. Как свой — нет, больше, глубже, тяжелее, — меня будто насквозь потряхивает с каждым.

Ее пальцы — мягким прикосновением к губам, и глаз — не отводит, — раскрывая мне всю себя сейчас — как ни разу раньше, — доверчиво и просто.

И это прикосновение, это касание, что легче перышка, — простреливат, ослепляя, окончательно срывая все заслоны. До вспышек перед глазами. До одури.

Полсекунды, — а, может, вечность, — вот так замираем, — глаза в глаза, рваным дыханием, толчками этими сердца сумасшедшими, от которых грудь дергает, — размазывая, раскалывая и растапливая на хрен окончательно что-то там внутри.

Миг-вспышка — и ни хера уже не остается, — ни дороги, ни сигналов где-то оттуда, из хрен знает какой реальности, ни слов, ни имен.

Впился в ее губы — жадно, голодно, как будто только в них — все глотки воздуха, сколько их ни есть, — все там, в нем. Резко, сминая их языком, врываясь внутрь, рассыпаясь на блядские атомы, когда ощутил дрожь ее рук на своих волосах.

Схлестываясь языками, жадно вбирая каждый глоток ее дыхания, каждый тихий стон, — насквозь прпитываясь ими, — до дрожи, до взрывов мелких внутри. До крови, — ударяясь зубами о ее зубы, затапливая ее всю, — собой, только собой, — навсегда отныне, с этой минуты.

Рву тряпку, что отделяет ее от меня, — кожей, всем, каждой клеткой я должен ее чувствовать, — и ее дрожащие пальчики так же впиваются в мою рубашку, — дергая, раздирая, — и — всхлип, от того, что не выходит у нее. И — ее дрожь, — всем телом, будто мы с ней уже слиться успели, и чувствуем сейчас одинаково, как сиамские близнецы, — каждым разрядом тока — по венам, — до одурения и потери пульса.

Сам рву на себе рубашку, отшвырнув ее платье вместе с бельем куда-то под ноги. По хрен. Неважно. Ничего сейчас не важно, — только одно. Вот так с ней, — намертво, всей кожей, двумя душами, — схлетнуться. Иначе задохнемся, — оба.

Не ласкаю ее — впиваюсь, — в шею, в соски, — и самого на хрен простреливает, когда их сжимаю жадно, — и каждым вздохом ее — ударом, током, — по позвоночнику вверх, до самой шеи, — с каждым вздрагиванием от моих пальцев, с каждым ударом венки на запрокинутой, выгнутой для меня шеи, — и каждым ее прикосновением, которым тоже — не ласкает, не отдается, — впивается, впуская себя в меня глубже, прорастая корнями, — такими глубокими, что уже ничем не выкорчевать, не выдрать…

Дернул на себя, усаживая сверху, оглушаясь ее стоном сильнее, чем ревом гудка — вот так, без прелюдий, сразу же жадно и до самого основания на себя насаживая, дурея от того, как легко смог войти, какая она готовая для этого, для меня… Внутри себя…

Застонала, изогнулась, — и дернулась бедрами вперед, — сильнее, глубже, — и тут же шею мою обхватила, к лицу прижалась своим.

И я одуреваю, до скрипа под пальцами сжимая ее ягодицы, вбиваясь так, как будто в первый или последний, на хрен, раз, — лихорадочно, жестко, — как будто просто сдохну сейчас, если остановлюсь, — или мир от этого завалится.