26 Глава 26

Вера.

С того вечера все изменилось — как будто в нас обоих прорвало какую-то жгучую плотину.

Это было не в словах, — хотя и то, что прозвучало тогда, все то, что мы сказали друг другу — необычайно важно, и каждое его слово с того вечера казалось мне материальным, ощутимым, будто горошина жемчужины, что нанизалось в самое сердце мерцающим ожерельем.

Но… Было гораздо большее — его глаза, наши прикосновения. И мы правда будто распахнулись друг другу, — и сами с изумлением знакомилсь сами с собой.

Я не помнила больше, с чего все началось, того, каким он был, — все это стерлось и потускнело, как выцвевшая фотография, очертаний на которой не видно — а, может, всего этого и вовсе не было — не было никогда.

Как и вся прошлая жизни — и она как будто сгорела в ярких, ослепительных красках этой любви, этого нашего счастья.

Оно — слепило глаза, сияя так, что даже им становилось больно.

Оно — было во всем, — в каждом вдохе и выдохе, в каждом повороте головы, в каждом прикосновении.

Андрей в тот вечер растопил лед — и будто вытащил из моего сердца отвратительную ржавую занозу, что мешала дышать, — ту, которую вбил туда Кирилл, лицо которого уже так сильно расплылось в памяти, что я его и не помню. Кровоточинкой оставался только брат, — родной все — таки человек, которому привыкла доверять и доверяться, — и который исчез.

Не искал, не пытался никак связаться — а ведь я давно уже не была пленницей и он вполне мог бы меня найти, если бы хотел.

Но, кажется, он решил на меня просто плюнуть. Продал квартиру и уехал, наверное, куда-то. Решил из-за меня не наживать себе проблем?

Я старалась об этом не думать, — ловя свое счастье, от которого разрывалась грудь и иногда с глаз сами по себе падали слезы.

Андрей становился мрачным и хмурился, когда я отворачивалась, чтобы не дать ему заметить, — неизменно разворачивал к себе, прижимал к груди, стирая их своими пальцами и губами.

Выпытывал, что случилось — и так сжимал челюсть, как будто вот прямо тут же готов все крушить и убивать, — только бы выяснить, что меня расстроило.

Как ему объяснить, что у меня от счастья просто подкашиваются ноги и иногда оно прожигает так, что это — и правда на грани боли.

Потому что…

Потому что так — не бывает!

И каждый день — пусть и на миг — отчего-то жутко болезненно сжималось сердце.

Мне все казалось, что мы получили невозможное — и рано иди поздно это все у нас отнимут, отберут — и придется платить по счетам, дорого платить за такое сумасшедшее, нереальное, невозможное счастье.

Но он только смеялся и прижимал меня к себе еще крепче, зарываясь руками в волосы.

Может, Андрей и прав — я слишком себя накручиваю.

Может — это все отголоски того, что со мной произошло, — ведь, когда все как казалось, начало налаживаться в жизни, она круто приложила меня лицом об асфальт, — вернее, об Маниза с его головорезами и идиотскими правилами, из-за которых я чуть было не погибла.

Только теперь, очнувшись от того кошмара, понимала, — он меня спас. Спас от кошмара, после которого я бы просто не выжила. И внутри разливалось еще большее тепло, — хотя, казалось бы, куда уж больше! И, если задуматься — то он спас меня дважды, — потому что тогда, когда я увидела Кирилла, — чуть не умерла — внутри, оставшись просто неживой куклой или роботом. И даже не от того, что он с другой, — седцу не прикажешь, это можно пережить, над таким никто не властен, нет, — от предательства, что резануло хуже, чем острый нож по венам.

Можно пережить уход любимого мужчины, если он полюбил другую. Но предательство — его пережить невозможно.

Андрей вернул мне способность доверять и верить, — и вот за это, самое бесценное, — я буду благодарна ему до конца своих дней.

А чувства к нему вытеснили все остальное. Только они и остались — и больше ничего было не важно.

Я украдкой любовалась им, — и сердце щемило от счастья.

Смотрела на его профиль, на то, как он хмурит брови, жестко бросая что-то в трубку, отдавая какие-то приказы, следила за каждым движением его необыкновенно красивых рук, длинных тонких пальцев. Любовалась каждой мелочью, — голосом, поворотом головы, улыбкой, которая теперь так часто появлялась на лице, меняя его полностью, стирая складки на лбу и с десяток лет из глаз.

Млела от его хриплого голоса, которым он шептал мне на ухо какие-то несусветные, невозможные для Морока нежности, и от каждого прикосновения, от которого, как будто впервые, всякий раз кружилась голова, а внутри разливалось тепло вместе с дрожью.

Засыпала с ним рядом, обхватив его плечи, сплетая пальцы рук в крепкий замок, — мне не хотелось расставаться даже во сне, — но я и не расставалась, — он заполнил собой и мои сны, неизменно появляясь в них и прожигая меня своим почерневшим взглядом.

И ничего больше на свете не существовало, кроме нас. Ни прошлого, ни окружающих. Только мы. Так сильно, как мне казалось, вросшие в друг друга, что если разорвать, — то только вместе с сердцем.

И, каким бы ледяным мне ни казался Морок, сейчас я могу дать ему два имени — горящая страсть и щемящая нежность. И только эти две стихии как-то совершенно безумно переплелись в этом человеке в одно.