27 Глава 27

* * *

— Что? Куда? Куда ты меня…

Не ответил, только усмехнулся, прижимая меня, сонную еще, завернутую в проснынь, к своей груди.

Осмотрелась из-под еле приоткрытых глаз, — дорожка какая-то извилистая, незнакомая. Серое все вокруг — рассвет. Брррр. И холодно, — потому и проснулась, — холодок окутал голые ноги.

— Андрей! Ну, — куда ты меня несешь! Мог бы предупредить, или хотя бы дать одеться! — стукнула бы кулачком в эту могучую грудь, к которой накрепко прижата, — только вот он своими огромными ручищами будто спеленал меня всю, — так крепко прижимает, что и не пошевелиться!

— Сюрприз, маленькая, — хрипло шепчет, как обычно — мне прямо в волосы. — Про сюрпризы никто заранее не предупреждает. А такой, неодетой, ты мне гораздо больше нравишься, — разве я не достаточно ясно дал это понять? И твой запах… — подтянув меня еще выше, Андрей жадно, с шумом втянул воздух. — Думаю, я запрещу тебе принимать душ. От твоего запаха у меня крышу сносит, — не могу надышаться.

— Ты больше не тиран, а я — не твоя пленница, — тихо прошептала — боли уже нет, есть только любовь — и этот невозможный, самый потрясающий мужчина, который обнимает меня, — Господи, да я бы по нему с ума сходила, даже если бы у него ничего не было, будь он даже уличным каким-то музыкатном или каким-то автомехаником простым.

— Я тиран, Фиалка, — ни тени улыбки на лице, наоброт, чувственные губы сжались в напряженную нитку. — Даже не представляешь, насколько. И твой плен у меня теперь хуже всех подвалов вместе взятых. Ты даже не представляешь, насколько и во что вляпалась.

Сжимает — до хруста в костях, — а мне — не больно. Мне — сладко. Я ведь уже без него не могу, — и сама себе не верю, что он, — вот такой, — мой. Мой — весь, до донышка. С ума сойти.

— Спи, маленькая, — напряженный, хриплый его голос с капелькой нежности бьет меня насквозь, простреливая каждую пору, каждый миллиметр кожи. До сих пор не верится, что он может быть вот таким, что нежность эта его — редкая, на вес золота — вся мне принадлежит. — Спи, мы еще не пришли. Я скажу, когда можно будет открыть глаза.

Проводит пальцем по ресницам, и я, вздохнув, закрываю глаза, улыбаясь, как и обычно все эти дни улыбка просто не сходит с моего лица — кажется, даже когда я сплю.

Не хочется их закрывать — хочеться любоваться им, впитывать свое счастье всеми органами, — даже засыпать мне не хочется, потому что, пока сплю, миги эти теряю. А мне — каждое мгновение быть с ним рядом, смотреть на него хочется, прикасаться, — потому что до сих пор не верю в то, что бывает на свете такое вот счстье, — сумасшедшее, нереальное, взрывное, — и каждый раз кажется, что закончится оно — так же быстро, как и началось, что напиться им, сколько смогу, сколько выдержу, в себя вместить получится, нужно…

Но Андрей так хочет, — значит, я послушаю его. пусть он тоже будет рад, как и я. Раз сюрприз решил устроить — пусть будет сюрприз, пусть он порадуется.

— Все еще хочешь, чтобы я была покорной, — не удерживаюсь, чтобы не уколоть, — но это просто шутка, и он, конечно, это понимает.

Прикусываю его палец, слегка втянув его губами.

— Нет, Фиалка, — напряженная пауза, напряженный голос. Зря я дернула его. Зря.

— Я хочу, чтобы ты была собой, — и еще сильнее к себе прижимает, — так, что мы врастем телами, если еще немного так пробудем. — Чтобы горела, как сейчас, Фи-алка. Хотя… Хм… Мысль о твоей покорности меня взбуждает… Только по-настоящему.

Улыбнулась ему в горячую кожу груди и уже по-настоящему глаза закрыла. Слыша, как ударилось по стальными мышцами сердце, почувствовав мою расплывающую улыбку, а рука в моих волосах напряглась.

— Я сплю, любимый. Сплю. Разбудишь, когда все будет готово.

И, — черт возьми, — совсем неважно, куда он меня несет и что там будет.

Только его горящие этой любовью глаза, его руки, что к себе прижимают так, как будто для него смертельно — меня хоть на сантиметр от себя отпустить. И серде, что под моими губами так отчаянно бьется, — только это и имеет значение. А все остальное… Просто пыль.

— Приехали, — он аккуратно опускает меня на землю, а я кутаюсь в простынь, жмуря глаза от уже яркого рассветного солнца.

— Море? — не понимаю. — Твой сюрприз — это море, Андрей?

— Это яхта, — указывает рукой на судно, раскачивающееся прямо перед нами. — Подарок тебе. Захотелось сегодня позавтракать в открытом море. Свалить от всего подальше. Только я, ты и стихия. Как тебе, Фиалка?

— Мы сами по себе стихия, — улыбнулась и замерла, читая название. «Вера».

И запах свежей краски, — яхта явно совсем новая.

До крови впилась ногтями в ладони, — не в яхте дело, а в том, что вот оно — материальное подтверждение нашего с ним счастья, того, что все — не сон, как мне неизменно кажется все это время. Это же как… Как на весь остров прокричать о его любви ко мне, о нас!

Задохнулась соленым воздухом, переваривая это понимание, все еще не веря, изумленно глядя в его потемневшие глаза.

— Она принадлежит тебе, — снова забрасывает меня на руки и поднимает на борт. — Если не нравится, — поменяю на другую.

— Андрей, — только вожу по его лицу пальцами. Неужели он — настоящий? Сейчас, в лучах рассветного солнца, с сияющей улыбкой, он кажется мне вообще совершенно нереальным.

— Я хочу, чтобы ты верила, Фиалка. Чтобы верила всегда — в нас, в нашу с тобой любовь, чтобы никогда ни в чем не сомневалась. Даже если тебе будут со всех сторон говорить, что нас нет, даже если ты увидишь что-то такое… Глазам не верь, ушам своим не верь — только в нас, вот в это, — прижимает мою ладонь к своей груди. — Оно бьется — только для тебя, Вера, и я, блядь, переверну на хрен весь этот мир, если понадобиться. Ради нас.

— Андрей, — выдыхаю, не находя подходящих слов. Сердце колотится, как ненормальное, — и все они застревают в горле, и все — такие ничего не значащие по сравнению с тем, что хочется ему передать, такие жалкие на фоне того, что сейчас чувствую…

— Не радуйся, Фиалка, — он сжимает челюсти, на лице начинают играть желваки. — Я говорил тебе уже — люблю так, что самому страшно. Это пугает, — сам себя боюсь. Потому что… Если ты уйдешь или предашь… Если… — он глухо сглатывает. — Я же тогда просто убью тебя, Фиалка. Уничтожу. И сам тогда сдохну. В конец.

Глупый…

Веду рукой по легкой щетине на подбородке, по шее, — под моими пальцами напряженно дергается кадык. Как он мог даже представить себе такое?

— Я — твоя, Андрей. Вся — твоя, — шепчу, целуя его шею. — Без всего этого — без яхт, украшений, подарков. Без всего, — твоя. Насквозь.

— Помни об этом, — челюсти сжимаются, в глазах полыхает безумный огонь. — Всегда об этом помни. Что бы ни случилось.