29 Глава 29

Андрей

И я таки сошел с ума рядом с этой нежной девочкой, моей Фиалкой.

От одного того, что моя — сошел, напрочь слетев вместе со всеми тормозами в охренительную пропасть.

Как ветру на той самой ветршине — сумасшедшему, безумному, что срывает голову и сносит на землю — раскрылся, распахнулся этим чувствам, разодрав на себе всю броню, вместе с ребрами и с самим собой, прежним.

Не зная прежде чувств, всю жизнь беря под контроль каждую эмоцию, я, блядяь, отдался этому безумию, впервые в жизни ничего, на хрен, не контролируя, чувствуя себя песчинкой, которую несет ураганным ветром.

Сошел с ума. И, блядь, так счастливо улыбался, что меня точно, в одни ворота — только за безумца принять и можно.

Раньше я мог бы бросить к ее ногам весь мир, — и, блядь, это совсем не аллегория, я многое могу и мог. Но… Нет, — этим не обошлось, — я бросил к ее ногам всего себя, — вместе с сердцем, потрохами и каждым своим вдохом. Как оказалось, всего мира для счастья ни хрена не нужно, — нужна только ее улыбка, возможность прижимать к себе ее нежное тело, проводя руками по бархатной коже, слушать ее дыхание и знать — она моя, она — по-настоящему со мной.

Я забивал на встречи и на сделки, — ради того, чтобы уплыть с ней на яхте и просто пить шампанское, любуясь морем и прижимая ее к себе, дыша ароматом ее развевающихся волос. Я мог сорваться со встречи — просто потому, что слишком долго не слышал ее голоса — и нестись к ней в то самое ее любимое кафе, которое Фиалка захотела вместо ресторана и в котором радостно колдовала на кухне, — а я просто застывал в дверях и любовался тем, как она весело щебечет и суетиться.

И сердце выскакивало из груди, разбивая ребра, — она счастлива, — и от этого горячая волна проносилась по всем внутренностям. Так и замирал — просто любуясь и уже в сотый, в тысячный раз сходя с ума, пропадая еще сильнее, — хоть это кажется и невозможным.

Она подходила, с улыбкой поднося мне что-то попробовать, — и у меня срывало крышу, — я прогонял всех с ее кухни и, сбрасывая на хрен все со столов, разрывал на ней одежду, опрокидывая на них, брал прямо так, — до одури, до сорванного ее хриплого голоса, которым она перемешивала «Андрей и Боже», — и сходил с ума снова, желая ее еще сильнее, еще больше, — до вспышек перед глазами, до красной пелены.

Я мог забить на все на целый день — и просто гулять с ней по городу, взявшись за руки, — или уходить подальше, гуляя по полям, — и, блядь, бросался собирать ей букеты алых маков, которые она любил больше всех остальных цветов, — бросая ее на пестрый ковер полевых букетов, срывая платье, занимаясь любовью прямо в поле, — и плевать нам было на всех, на весь мир, который наполнялся нашими вздохами, нашей жадностью впивающихся в тело рук, нашими криками и ее обессиленной дрожью.

Я целовал ее дрожащие пальцы, лежа на этих полевых коврах, прижимая к себе обнаженное тело Фиалки — горячее, как и мое, несмотря на вечернюю прохладу, — и ощущал нас одним целым, — так, как будто никого и ничего, кроме нас, не существует на всем свете, как будто мы — первые и единственные люди во всей этой вселенной, — свободные от всего, — от всех условностей и глупостей, от ненужных слов и даже звуков, — наши тела, глаза, да что там — даже кожа, — говорили так много, что любое слово звучало жалко, падая камнем в пропасть, не неся в себе ничего…

Если у счастья есть имя, название, ощущение, — то это дрожание ее пальцев. Это ее дыхание и изумленно распахнутые глаза в тот миг, когда я вхожу в нее, когда мы сливаемся полностью, захлебываясь, захлестываясь друг другом.

И слово любовь по сравнению с этим — смешное, маленькое, ничего не значащее.

Потому что любовь — это не слово.

Это замирающее дыхание и ураган внутри. Когда все обжигает пламенем, а сердце, еще недавно готовое выскочить, пробивая все преграды, вдруг успокаивается, понимая, что оно — дома. И начинает стучать в совершенно ином ритме, — только лишь сливаясь с ней в одно. И наша любовь не требовала слов.

Я проводил пальцами по ее губам — и они тут же распахивались под ними.

Ловил каждый вздох, чувствуя, как они меняются, срываясь, как в них добавляются всхлипы и легкя хрипотца.

Я дурел, купаясь весь в ее фиалковом сиянии глаз, — и только они стали моим солнцем, ради которого стоило бы жить и убивать, — только ради них.

Я любовался каждым поворотом головы и каждой новой гранью ее улыбки.

Только такой может быть любовь. Только таким может быть счастье, — все остальное лишь жалкая бледная тень.

И — нет. Я не сошел с ума, и не пропал, слетев в эту пропасть, не потерял себя. Я только теперь, в этом блаженстве и понял, что значит жить. Жить по-настоящему.

Все остальные, те, кто не ощущал этого — бледные манекены, — не живые, мертвые, несущие какой-то бред и думающие, что живут. Я смотрел на них и понимал, что они — будто с другой планеты. Что вся их жизнь, да и моя прежняя — только иллюзия, — и ничего, кроме красочных вспышек во всем этом нет.

Но я должен был.

Должен был отрывать себя и погружаться в эту мишуру.

Ради нас.

Ради того, чтобы это счастье продолжалоь, и моя Фиалка была защищена от безумного мира. Ради того, чтобы ее улыбка появлялсь снова и снова расцветала новыми гранями. Ради того, чтобы уберечь все то, ради чего и стоило жить. Хоть все эти дела казались мне теперь смешными и нелепыми. Не стоящими и минуты, украденной, оторванной у нас.

Но свои позиции теперь приходилось отстаивать гораздо жестче, — в этом безумном мире счастье стоит очень дорого, и я прекрасно понимал, сколько угроз ему приносит моя жизнь.

С горькой усмешкой вспоминал давнишние слова Тигра о том, чтобы плюнуть на все, построить эту гостиницу и заняться мирно туризмом, отойдя от остальных дел.

Сейчас я его понимал, — ничего и никогда так не хотел, как сейчас — просто спокойствия вдвоем с Фиалкой.

Так, чтобы закрыться от всего мира, спрятаться на каком-нибудь необитаемом острове и просто пить свое счастье, не отрываясь, зная, что никого, кроме нас с ней просто не существует.

Я бы и завод продал бы или отдал бы Лютому — пусть бы разбирался с ним, — и его теперь прекрасно понимал в этом безумном, как мне когда-то, казалось, стремлении, уйти на покой, — туда, где просто бизнес — и нет никаких выстрелов, никаких хождений по краю.

Только, блядь, знаю, — никто нас не отпустит.

Дадим слабинку, решим, что выкупили свой покой, — и нас раздавят.

Таких, как я, как Тигр, как Лютый — никогда не оставят в покое.

Слишком многие захотят отомстить за прошлое.