30 Глава 30

А другие — всегда будут видеть в нас угрозу — и им станет дышаться легче только когда нас уберут и следа не останется. У нас не выходят на покой и пенсии для таких, как мы, — не предусмотрено, как бы нам ни хотелось. Хоть за свой покой с Фиалкой я душу был готов продать, — да только кто, блядь, сможет обеспечить мне такую цену? Ни одного дьявола и демона такого на свете нет, — и я это понимал предельно ясно.

Поэтому все, что оставалось, — становиться жестче и злее. Показать, кто здесь самый главный хищник, чтобы остальным не повадно было даже рискнуть наброситься. Только так я мог защитить то, что для меня стало бесценным. Только так.

— Морок, — хриплый голос Альбиноса в трубке, как и во время всех его последних звонков, звучал устало. — Ты же понимаешь, я свою землю просто так не отдаю, хоть этот бешеный и выжег ее на хрен, — он за нее еще заплатит, и даже не тройную цену, а гораздо больше. Думаешь, просто так вы разрешение на строительство получить не можете? Тигр твой не всесилен, и Маниз, на хрен, тоже. Не всесилен и не вечен, Андрей Владимирович. Ты же понимать должен, — я свое верну, а вы только потратитесь зря и потеряете пиздец просто как много. Тебе звоню, потому что ты, Морок, — чужой, не при делах, случайно за каким-то хером в расклады не свои влез, — ну, бывает, ошибся, юность по башке ударила, все понимаю. Отступи сейчас. По-хорошему, — отступи. Маниза и Тигра я ведь размажу, уничтожу на хрен, — но у нас с ними свои терки. А ты уезжай и не вмешивайся. Не твоя это война. Уезжай, пока отпускаю. Слово даю — все забуду и претензий к тебе не будет. Ну, — на хрена тебе это все? На хрена тебе война со мной, а? Ты же даже не понимаешь, что я могу и на что способен!

А я только криво ухмыляюсь в ответ, чувствуя, как ярость и адреналин затапливают меня.

Блядь, — реально — будто в хищника ненормального превратился.

Любая угроза — и тут же только одно желание — смешивать на хрен с землей того, кто посмел оскалиться. Потому что за моей спиной — моя Фиалка, а, значит, угроза мне — опасность для нее. И это желание убивать уже выходило из-под контроля, — хотя пока я только посылал Альбиноса на хуй.

Продолжал показываться на нужных приемах, устроенных, в основном, Манизом, — налаживая новые полезные связи, укрепляя те, что когда-то были, да давно поросли травой, по-прежнему так и не показывая саму Веру миру, — пусть даже и не сомневаясь, что о нас знал уже не только остров, но и все, кто обо мне хотя бы слышал, — как очень верно говорит Маниз, в чужой тарелке глаза должны быть больше, чем в своей собственной.

Здесь старались знать все и обо всех.

Но я категорически, вот до зуда в сжатых челюстях не хотел показывать Фиалку этим хищникам. Такие приемы — не место для того, что я так рьяно готов был оберегать. На каждом из них я должен быть зверем, — злым и агрессивным, чтобы каждый, кто подходил ближе, чувствовал от меня угрозу. И никак не мог показаться там счастливым юнцом, которого распирает от любви! Блядь, — да тогда бы Фиалку просто бы сожрали!

— Ты слишком долго, — недовольно скрипел голосом Лютый, отзваниваясь по нескольку раз на дню, — память подкидывала ему прежние картины, и, похоже, он был уверен, что здесь не прекращается стрельба целыми днями, — каждый раз хотел убедиться в том, что я еще жив и не при смерти. — Бросай все, Андрей. Слишком серьезно. Зря ты вообще поехал. Давай Грача подключим — пусть разбирается. Даже половину завода ему отдадим. Собирайся и приезжай назад.

Но меня это только злило.

Блядь, — я что, не способен разобраться с собственным бизнесом и защитить свою женщину? Убежать и прятаться, блядь, должен?

Ни хера.

Я готов был разносить и сметать все на своей дороге.

Ради нее. Ради нас. Чтобы не убегать и не прятаться — никогда, сколько жить буду. Потому что, отступив раз, прогнувшись и сбежав лишь однажды — ты станешь слабаком, которого будут продавливать всю жизнь, — а не такого я желал для нас с Верой. И убегать — ни хера не собирался. Ради нее. Ради нашего будущего. Все — только ради нее. Теперь — всегда.

Даже Зара, не говоря и об остальных, отшатывалась от одного моего взгляда, прикусывая губу до крови, — знала, что дважды повторять не буду, — а после и вовсе перестала появляться на светских приемах. Я должен был разгрестись со всем этим. Должен был не просто заявить о себе, а полностью укрепиться среди этих людей. Чтобы каждый знал, что к моему подходить не стоит. Даже близко, не говоря уже о том, чтобы пытаться перейти дорогу и чем-то навредить.

— Злой ты совсем стал. Бешеный какой-то, — потягивая виски, Маниз, как всегда, смотрел куда-то в сторону с ленивым прищуром, — но я-то прекрасно знал, — он цепко выхватывает каждую эмоцию, что может появиться на лице.