31 Глава 31

— Не из-за того же злишься, что на земли мои арест наложили, м? Тут я злиться должен, дорогой? Или случилось что-то, о чем я не знаю?

И снова этот прищур, — резкий, как лезвие ножа, — охватывает меня с ног до головы.

Только пожимаю плечами.

Тигр уехал в столицу решать вопрос — и я уж точно знаю, что решит. Не его способом, так своим решать буду. О перевозках по моим каналам детишками Альбиноса я не забыл, — не до того сейчас просто. Но если что-то пойдет не так, — ударим одновременно и по всем фронтам — никому мало не покажется.

— Все в порядке, Маниз, — отмахиваюсь, пригубив виски. — Дел просто много. И с яхтами не разгребусь никак.

— Дел много… — лениво тянет Мазих, хлопнув меня по плечу. — А, может, та блондиночка, которая приехала — и есть твои дела, которых не много, а, наоборот, — мало? Ну, ничего, — гадкая сальная усмешка появляется на его лице. Теперь-то злость твоя пройдет. Хотя… Может, — и зря. С ней, со злостью этой, у тебя такой напор появился, что успел бы сделать то, что другие годами пытаются.

— Какая блондинка? — вот уже я ничего не понимаю.

— Ну как же? — Маниз снова ехидно прищуривается. — Невеста твоя. Хотя… Я бы на твоем месте сейчас бы слабостей своих в виде женщины бы не показывал. Зачем именно теперь все напоказ выставлять, м? Еще и помолвку такую пышную устраивать? Нет, я конечно, не против — мой самый роскошный ресторан влетит тебе в копеечку вместе с моими гостиницами, а мне — в хорошую прибыль. Только на хрена теперь-то гусей дразнить, а, Морок? Хочешь, чтобы помолвка твоя красным позаливалась? Не пойму тебя — у нас война тут на носу, да и с заводами твоими непонятки недетские. А ты тут пир закатываешь, — на хрена? Ты вообще даже если оставаться здесь решил, лучше бы в своем Лондоне все и справил бы по-тихому.

— Да и старика лично мог бы пригласить, — что мы, разве чужие, м, Морок? А то — все через распорядителя, а приглашение — по почте. Красивое, конечно, приглашение, только вот не по-нашему как-то это все. В Англии у вас, что ли, так принято? Совсем снобы вы там.

Маниз протягивает мне переливающийся золотом и перламутром конверт, а мне только и остается, что прикрываться стаканом с виски.

Потому что ни хрена я не понимаю сейчас, о чем он говорит, — а я, блядь, привык всю жизнь все под контролем держать.

И сейчас делаю вид, будто в курсе, — особенно под цепким проницательным взглядом хозяина острова.

Хотя — пальцы жжет этот поганый конверт, — перламутр и золото, любымые цвета Эстер. Да и он говорил о блондинке.

Сердце пропускает удар — когда я в последний раз с ней говорил?

Не помню, — потому что с появлением моей Фиалки никого и ничего для меня не существовало.

— Это недоразумение, Маниз, дорогой, сам понимаешь, — твердо отвечаю, глядя ему в черные глаза, — ну, блядь, не открывать же при нем конверт, чтобы все выяснить.

Когда там у Эстер день рождения?

В принципе, где-то недалеко — насколько я помню — всем этим секретари у меня всегда занимались, не могу же я голову всякой хренью типа дней рождений всех забивать.

И что?

Она умудрилась приехать и решила закатить здесь пир горой?

Для Эстер это совсем нехарактерно, — обычно она без моего слова и не пикнет, не то, чтобы вот так — заявиться, куда ее не звали. Хотя…

Блядь — только сейчас понимаю — я ведь и правда все эти дни тупо игнорировал ее звонки и ни разу не выходил на связь!

А ведь нужно было просто сказать ей, что никакой связи больше не будет!

Но я был настолько занят своим счастьем, что на все было плевать, — разве что одного Лютого только не игнорил!

— Прости, дорогой, — мне звонок нужно сделать, — улыбаюсь Манизу, но, правда, улыбка на оскал больше похожа.

— Конечно, — тот пожимает плечами.

— И за это — прошу прщения, — указываю глазами на конверт, который верчу в руках, стараясь не превратить его прямо здесь и сейчас в лоскутки.

— Дан? — набираю Лютого уже на выходе. — Что там с Эстер?

— И тебе здравствуй, — усмехается Лютый, — так и слышу ухмылку в голосе. — Понеслась твоя благоверная счастье свое спасать на твой остров поганый. Слухи, они, брат, — как вши, — с сумасшедшей скоростью разносятся. Даже здесь знают, что у тебя там роман какой-то закрутился. Говорят, Морок совсем с катушек слетел, как пацан влюбился, — за ручки с кем-то там гуляет, букетики рвет на полях. Бред, конечно, — но разве женщине что-то объяснить можно? Психовала, даже виски заливаться начала, с телефоном прямо спать ложилась — чтобы звонок твой не пропустить, — и сорвалась к тебе.

— Блядь, Лютый, ты что — остановить не мог? — сжимаю телефон так, что аж детали там какие-то хрустеть начинают.

— Я ее — что? В кандалы заковать должен был по-твоему? Она мне, Андрюха, и так все мозги вынесла!

— И ты и рад, что свалила и мозг тебе больше не сверлит! Ну, блядь, — предупредил бы хотя бы!

— Сами разбирайтесь. В личное я никогда не полезу, ты же знаешь. И телок твоих ловить не собираюсь, и с самолетов их снимать.

С трудом беру себя в руки и не расхерачиваю телефон о ближайшую стену. Потому что, блядь, он мне еще ой, как понадобиться может!

Блядь — только бы в дом ко мне не заявилась! Вот что сейчас самое важное!

— Семен, — кажется, не дышу даже, пока набираю. — Ты про Эстер ничего не слышал?

— В особняке не появлялась, — только после этих слов пульс снова начинает работать. — Нужно выяснить, где она?

— И как можно быстрее, — прикуриваю, затягиваясь так, как будто в последний раз. — Если объявиться — не впускать, на подъезде еще перехвати. Вера что?

— Весь день дома никуда не отлучалась.

— Хорошо. Жду твоего звонка.

Отшвыриваю сигареты, выкуренную в несколько затяжек.

Блядь, — даже руки дрожат! Может, и впервые в жизни!

Потому что с утра меня дома не было! И если бы Эстер заявилась — хрен бы я вернул после всего свою Фиалку! Мне ли не знать, чего стоило ее доверие?

Сам, конечно, виноват — тут даже вопросов нет. Должен был давно все с Эстер прояснить. Но — уже не вернешь.

Набираю Фиалку и с облегчением снова выдыхаю, слушая ее сонный голос.

— Уже легла? Спи, малыш, я сегодня буду поздно. И… Я люблю тебя, Вера. Что бы не случилось, — просто ты должна это знать. Ты — все для меня, и так всегда будет.

— Андрей? Я не понимаю? Что-то случилось? Ты где? С тобой все в порядке? Андрей!

— Я перезвоню, — сбиваю звонок, натыкаясь глазами на выходящего из дверей Альбиноса.

Даже не пойму — это наглость, что ли, такая, — заявиться на прием Маниза после того, как он приложил руку, чтобы за все земли его острова арест наложить, — или они со стариком, хитрым, как змея, что-то мутят? Оба варианта возможны — и если последний, то мы с Тигром, кажется, попадаем в гораздо большие проблемы, чем представляли.

— Морок, — он кривит губы в ухмылке, распахивая руки так, как будто вот блядь, больше всех на свете рад меня видеть и даже обнять собирается. — Какие, блядь, люди! А что ушел так рано? Интуиция твоя хваленая сработала, да? Или мозги наконец включил и понял, что Маниз уже измельчал и скоро окончательно потонет?

— Тебя-то сюда какой, блядь, дьявол принес? — демонстративно закладываю руки за спину. — Не все еще потерял в этой жизни, а, Альбинос? Или печалишься, что еще не все пули схватил своей потрепанной тушкой?

— Я уже говорил тебе. Ты здесь — чужак. И раскладов ни хрена не понимаешь. Уезжай, Морок. Я скоро хозяином острова стану, Маниз последние дни свои догуливает. Пиры закатывает, как будто ничего не происходит. Но остров скоро перейдет ко мне, вопрос времени. На хрена тебе этот менингит, а? Ни хрена ты не понимаешь — здесь скоро война будет. Настоящая, — не то, что Тигр, как в песочнице попытался устроить. Парой взрывов ни хрена не обойдется. В последний раз тебе говорю — уезжай. К тебе претензий не будет, ты не в теме. Случайно заехал, не разобрался.

— Может, тебе еще и каналы наши с Лютым подарить, а, Альбинос? И завод? Не надорвешься?

— Каналы? — приподымает брови так, как будто впервые слышит.

— Да знаю я про твоих сыновей. И кто наркоту со стволами у нас гоняет. Зарвался ты, Альбинос, до последней крайности зарвался. Это тебе валить надо — пока еще можешь, по-хорошему. Потому что война, блядь, тебя совсем на хрен покроет. Мы все, кроме тебя — в своем праве, сам же понимешь.

— Я готов обсудить. Договоримся. И за каналы твои и за завод приличную даже сумму выложить готов. Подумай, Морок, — на хера тебе потери? Не знаешь, почему у нас семьи заводить не принято? Так я объясню тебе — здесь тебе, на хрен, не Лондон. Здесь, блядь, каждая пядь земли кровью зарабатывается. Близких хоронить хочешь? Ради чего? Самого же потом по частям на хрен отсюда повезут — и не факт, что будет, кому там встретить! Только сначала ты успеешь кишки себе на могилках вывернуть. И друга твоего, Лютого, кому надо — те не забыли. Бери бабло и вали отсюда. Пока еще предлагаю. Имей в виду — это в последний раз.

— Иди ты на хрен, Альбинос, — до хруста сжимаю челюсти и руки за спиной, — так, блядь, и тянет аккуратно шеей его хрустнуть. Забылось уже это чувство, когда тебе угрожать пытаются. Чувство — забылось, а рефлексы шею сворачивать — остались. Только ведь, блядь, — не здесь же его мочить. — Я же тебя на хрен просто размажу.

— Это твое последнее слово?

— Последнее. Я своих решений не меняю.

— Да, Семен, — слишком, наверное, громко хлопаю дверцей машины, усаживаясь за руль. Тигру надо бы позвонить, — мы оба были уверены, что Альбинос тоже в столице, вопросы с землей на уровне бумаг решает. Хрен его знает, что он задумал, — и не факт, что стоит это сейчас с Манизом обсуждать.

Хотя, — вряд ли они договорились — Альбинос явно не собирается проглатывать то, что на взрывы хозяин острова никак не отреагировал. А, значит, рвать друг друга будут по полной.

Реально — самый херовый расклад, а я — и правда втесался в чужую войну.

Весь здравый смысл на стороне того, что мудрее было бы отойти в сторону, — может, за свое разве что поторговаться, — подачки в виде отступных я, блядь, принимать, не привык и учиться этому не собираюсь. Хотя уверен, — Лютый бы согласился на то, что от нас сейчас откупятся. С радостью перевел бы абсолютно все наши активы в Англию — и забыл бы про родину окончательно, как сон или страшную байку разве что бы вспоминал — с усмешкой от того, что выкарабкаться из этого дерьма нам удалось.

Только вот хрен знает, — прикипел я за это недолгое время к этим, блядь, местам. Там — чужое все, как ни выкрути его, как ни старайся привыкнуть.

Все чужое — и люди и улыбки и даже спокойствие сытое и надежное.

И понимаю — тупо не хочу я возвращаться. Даже промедлениям в делах с гостиницей и решению с заводом где-то в глубине души, блядь, рад. Воротит от чужого.

Только вот — вправе ли я принимать в одно лицо такие вот решения, — вопрос.

Тут дело не только меня касается, — еще и Дана втягиваю, хоть он ни сном, ни духом. Нехорошо, не по — людски как-то получается. Но и хвост поджимать я, блядь, тоже ни хера не собираюсь. Потому что никогда не поджимал и всю жизнь на угрозы такой обраткой отвечал, что, блядь, подумать даже о том, чтобы на мое позарится, боялись.

— Она в «Морской Звезде», — сообщает Семен ровным голосом. — Вечером приехала, сразу же сняла номер. Для новобрачных, Андрей Владимирович. Ни с кем не общалась, никуда не выходила.

Повезло мне в этом плане, — Семен ни о чем не спрашивает, просто собирает факты и исполняет приказы — всегда, какими бы они ни были.

Даже усмехаюсь, — ну, конечно, Эстер всегда любила роскошь и пафос. Вот и сейчас выбрала лучшую гостиницу — естественно, принадлежащую Манизу и взяла лучший номер. Президентского, что ли, нет у него там? Или вечная бронь на него?

Но усмешка сходит с лица — тут же, стоит мне только распечатать конверт.

Наше фото с Эстер, сделанное сто лет назад на примерке очередного свадебного платья, — сколько она из перебрала, даже я не возьмусь подсчитать, и…

Приглашение на свадьбу!

— Блядь! — само срывается злым криком, а руки сами молотят по рулю.

Швыряю приглашение на сиденье, выжимая из тачки больше того максимума, на который она способна.

Теперь понятно, почему Маниз так странно говорил со мной. Свадьба у меня, оказывается, блядь, через три дня! Здесь, на его острове!