5 Глава 5

Его ладонь опускается на грудь, — сжимая, сдавливая, на грани боли, опускается ниже, на бедро, сдавливая и его, на ногу, поднимая ее верх, скользя по внутренней стороне, — опять подымается к груди, — сжимая сосок, чуть придавив его ногтями, а я… Я смотрю на него распахнутыми глазами, чувствуя, как мучительно, тягуче, вязко зарождается пульсация внутри меня…

Он больше не подымает на меня глаз, весь сосредоточен на моем теле, как будто одно оно его и интересует, — но мне уже без разницы, мне абсолютно все равно.

Я думала, утром это будет — гнусно, противно, больно, — как с похмелья, обжигающе-отвратительно, даже то, что я оказалась с ним в одной постели, но — нет. Нет, — во мне уже снова спиралью раскручивается та самая вчерашняя дрожь, опаляя всю изнутри, насквозь…

С губ вылетает стон, когда он прикасается к складкам между ног, раздвигая их, придавливая, — настойчиво, с нажимом, без вчерашней нежности, — и его прикосновеня распаляют во мне что-то незнакомое, порочное, снова опьяняя и заставляя задыхаться, комкая руками простынь.

Толкает меня на спину, уже нависая сверху, — а я лишь хватаю воздух, ощущая, как его головка скользит по дрожащим, мокрым складкам внутри, — раздвигая их до сладострастного, чуть болезненного покалывания, — по нарастающей, — прострелом, — насквозь, — и я выгибаюсь, чуть не подпрыгиваю на кровати, прижимаясь к напряженным мышцам на его груди…

Ему не надо больше говорить, приказывать, чтобы я на него смотрела, — мои веки распахнуты так, как в огромном изумлении, — да так оно и есть, — каждое новое ощущение, каждая новая их безумная грань, сводят меня с ума, поражая.

Но все равно, — хватает за подбородок, приподнимая мое лицо.

— На меня смотри, — хрипит тягучий голос. — Хочу видеть твои глаза, когда в тебя вхожу.

Его рука обхватывает мои ягодицы, жадно их сжимает, дергает вверх, — и одновременно его член оказывается внутри меня, — резким толчком, сразу, до основания.

Не могу сдержаться — вскрикиваю, — от этого резкого точка, что отдает внутри сладостной болью, болезненным, жгучим наслаждением. Он вспыхнувшего чем-то диким, почерневшего взгляда, — от одного него мурашки и дрожь по всему телу.

Его вчерашний контроль, его сдержанность совсем выветрились, — и теперь он весь горит, просто пылает такой голодной, жадной, ненасытной страстью, что мне невольно становится страшно, и одновременно, — это завораживает. Глухо что-то прохрипев, он резко дергает вверх мои бедра, и начинает вколачиваться так мощно, так глубоко, так сильно, что я снова, как в первый раз, ощущаю, будто меня раздирает этот зверь на части.

Только теперь это не жутко и не больно. Теперь от этих ощущений я кричу, и почему-то прошу еще. Безумно, ненормально, болезненно, — будто его ненасытность передалась и мне, извиваюсь под ним, толкаюсь навтречу, как могу, и хочу, — хочу ощущать его сильнее, глубже, еще сильнее. В себе, насквозь, вот так, раздирающим безумным удовольствием, от которого я настолько пьяна, что сама себя забываю…

Он будто берет меня, пронзает с двух сторон. Внизу, до внутренностей, до боли — раскаленным членом, и сверху, — глазами этими, что точно так же, кажется, проникают все глубже, выжигают, раскурочивают, — туда, в сердце, в душу, вглубь. Как сам дьявол, — но мне все равно, мне уже все неважно, — и я распахиваюсь для него все шире, — с обеих сторон.

И я проваливаюсь, — или взлетаю вверх, в невесомость, — раздираемая безумным пиком наслаждения, слыша собственный крик, содрогаясь спазмами, — всем телом, — одновременно с его странным, хриплым и каким-то яростным рычанием, с тем, как он выгибается, откидывается назад, как натянутая, напряженная струна, — и начинает толкаться в меня так бешено, так рьяно, что, кажется, на этот раз я точно взорвусь на тысячу кусков.

А после — почти падает на меня, не в силах оторваться, и его рваное дыхание сливается с моим, — безумным, жадным, таким же рваным.

Смотрим друг на друга, — не в силах отдышаться, слыша, как два сердца сбиваются, стуча оглушительно и в унисон.

Странное, безумное ощущение, — все наше сейчас сливается. Дыхание, запах, пот, безумие… Странное слияние с чужим, совсем чужим мне человеком…

— Как тебя зовут, Фиалка? — кажется, проходит вечность, прежде, чем наше дыхание выравнивается и успокаивается галоп сердец.

— Вера, — выдыхаю, все еще не пришедшая в себя, еще пьяная, раскрывая губы под водящими по ним его пальцами.

— Вера, — кивает, не отводя от меня взгляда.

И, — миг, — вдруг теряется ощущение тепла и тяжести чужого тела.

Непонимающе хлопаю ресницами, — а он уже стоит рядом с постелью, ко мне — спиной.

— Мне пора, дела, — бросает, не оборачиваясь, отодвигая какие-то ящички в столе. — Можешь пока остаться. Принять здесь душ.

Молча, как под все еще не прошедшим, не отпустившим, гипнозом, смотрю ему в спину, — до тех пор пока за ним не захлопывается дверь душевой и не раздается звук льющейся воды. А после тихо соскальзываю с постели, подбираю с пола свою одежду, напяливаю через голову платье, накидываю кардиган.

И почему-то крадусь по коридору обратно к себе в подвал. Почему-то очень желая, чтобы мне сейчас никто не повстречался.

Добираюсь до своей конуры, — и ничего не чувствую.

Ни рассветной прохлады, ни камушков под босыми ногами, — ничего.

Прижимаюсь лбом к холодной каменной стенке, — а все равно, не остываю, не успокаиваюсь.

И шатаюсь, как пьяная, и перед глазами все так же, как в опьянении, плывет, — шкаф, постель, окошко с решеткой, стены… И лихорадочно стучит сердце, будто разрывая меня изнутри, ребра проламывая.

Как вязкая патока — отголосок дикого, странного, жарко горящего еще во мне насладжения, — порочного, запретного, неправильного, — но от него до сих пор все вспыхивает внутри и дрожит, и ноги подкашиваются.

И он — такой непроницаемый, непробиваемый, ледяной, каменный, как скала, — и эта его страсть дикая, что в глазах утром пылала, и нежность, — неописуемая, невозможная, с хрипами от того, что усилия безумные прилагает, чтоб сдерживаться, — все смешивается, все это бурлит внутри, все до сих пор настолько невероятно, что сама всему не верю…

Руки — под ледяную воду, — и к щекам. Прижимаю, — а отрезветь от всего не могу.

Как же странно, — перевернуто все, перекручено, вывернуто хуже, чем наизнанку, — до мяса какого-то уродливого вывернуто, — те, кому доверяла, такой подлостью пропитаны оказались, а ведь я бы за них, не задумываясь, жизнь бы отдала, за обоих… А они — убили…

Тот, кого ненавидеть каждой клеточкой и в ужасе отшатываться должна, — вот так… Оживил, — и будто жизнь в меня заново влил. Будто душу вдохнул, — но душа пока не моей, чужой чьей-то кажется, — и не знаю, не понимаю, что испытываю сейчас к нему. И к себе, пришедшей в ту его комнату. А ведь — действительно, сама пришла…

Все смешалось в какое-то адское варево, где ничего не разобрать, — кто враг, кто друг, и, — предала ли я сама себя? Собой ли осталась или с этой ночи сама себе врагом и стала?

Не понимаю, — и только сердце снова и снова пропускает удар за ударом, как только его образ передо мной, перед взором мысленным встает, — напряженное лицо его, пульсирующая жилка и… Невероятная нежность, — от такого, как он — немыслимая…

Долго стою под струями воды, — то под ледяной, то под горячей. Ем принесенную Натальей еду, — как всегда, деликатесы, но теперь — будто трава, и вкуса — совсем не чувствую. Горю вся изнутри, и не на что отвлечься, переключиться, пожар этот дикий залить просто нечем.

Не думала, не ожидала я, что так вот оно будет.

Думала, очнусь, — и боль навалится снова — подавляя, раздавливая, рвать будет меня снова, в клочья.

А — нет ее, боли. Нет. Только лихорадочный жар внутри. И глаза чем-то странным, диким, сумасшедшим из зеркала горят, — и чужим каким-то незнакомым взглядом на меня смотрят.

Пытаюсь поспать еще немного, — ночь затянулась, да и Морок поднялся рано, — а не могу. Только глаза закрою, — и его лицо перед глазами. Будто заново все проживаю, чувствуя на всем теле, — везде, на плечах, на груди, между бедрами, его руки, — и улыбка эта его — мимолетная, как рябь по воде, но такая… Не знаю, что в ней, — но сердце сжимается и сама в ответ улыбаться вдруг начинаю.

И — еще одним ударом сердца — гулким, рваным.

Это вот его равнодушие, когда с постели встал.

Будто и нет меня, и вовсе не существует.

А если…

Если мое желание таки сбылось?

Он получил то, чего хотел, сломил непокорную, — и все? теперь ему больше неинтересно и ненужно? Что, если забудет теперь меня совсем в этом подвале или домой отправит?

Почему-то я знаю, — вот внутренне, надежно, стопроцентно знаю, — обратно к Манизу не отправит, сделает так, что меня его люди больше не тронули.

Но…

Новым гулким, больным, оглушительным ударом сердца, — понимаю, что не знаю, хочется ли мне теперь этого.

Нет, не то, чтобы после этой ночи, после наслаждения этого нового, запретного, безумного и совсем порочного, я вдруг полюбила своего жестокого тирана и начала мечтать о том, чтобы остаться с ним, — и близко нет, но…

Я не знаю теперь, хочу ли, чтобы он меня отпустил. Не знаю, хочу ли возвращаться обратно — к прежней жизни.

Но твердо знаю лишь одно. Морок никогда, ни единого раза, что я его видела, не был неискренним. Все в нем, — каждый жест, каждый взгляд, каждый поступок, — настоящее, весь он сам, на максимум. И когда как шлюху меня брал, и когда выбор сказал сделать, предложив спрыгнуть, и… И когда до наслаждения, сам сдерживаясь, меня доводил и нежным был.

Он весь — настоящий, — страшный ли, злобный. Хороший или ужасный больше — не возьмусь сейчас даже судить. Те, кто на него работают, ему преданы, а, значит, не случайно. Но и положительным героем его не назовешь, конечно же.

Хотя… За вот это вот, за то, что не лукавит, не врет и решений своих не меняет, — не зашел же ко мне, как и сказал, на целую неделю оставил, — вот за это я готова склонить перед ним голову в уважении.

Таких мало, — и многие, заверяя в верности, предают уже через день. Как Кир. Про Игоря — молчу, — слишком больно думать о том, что просто продал нашу квартиру и смылся. Думать не хочу, — но так или иначе — мерзко.

И решать ничего сейчас не хочу, — да и бессмысленно, даже о том что чувствую и чего хочу. Не разберу сейчас. У себя внутри — ничего не разберу.