33 Глава 33

— Эндрю… — в глазах слезы и недоумение, а рот кривится, как у ребенка, который сейчас просто разревется. — Как ты мог… — вместо истерики, она все же просто выдыхает, глядя на меня так, как будто видит впервые.

Надо отдать должное — английская выдержка все же присуща ей, как и шарм настоящей леди.

Именно это, кажется, когда — то и привлекло меня в бывшей невесте.

Ледяная, спокойная и всегда выдержанная, — да, такой она мне всегда нравилась.

В любых ситуациях умевшая держать лицо, сохранять истинно королевскую невозмутимость.

В какой момент меня начало задалбывать то, что рядом со мной — неживая ледышка?

Даже не помню.

Только сейчас ничего, кроме раздражения это не вызывает.

Особенно, когда вспоминаю пламя в глазах моей Фиалки! Она может молчать, может ничего не говорить, — но, блядь, там, внутри, в глазах ее — бушует стихия!

Потому что моя девочка такая — вся жар, вся чувство, лед, пламя, ураган — все одновременно!

И, блядь, я никогда не забуду ту ненависть — одним взглядом меня полосовала, ножами втыкалась прямо в сердце, душу раздирала и проворачивала в ней тысячи клинков!

А здесь…

Ни хуя.

Просто — ничего. Ледяное спокойствие, даже после такого.

Только вот… Как эта ледышка осмелилась на такой шаг?

— Эстер, — бросаю сквозь зубы, начиная медленно подходить к ней, даже не пытающейся подняться и пола.

Наконец она начинает понимать, и маска извечного спокойствия, которое мне в последние дни в Лондоне так хотелось вытрахать с ее лица, превращается в ужас.

Неподдельный. Настоящий. Обезображивающий до невозможности идеальное строгое лицо.

А я смотрю на нее, и мне хочется смыть с себя все.

Не представляю, как вообще мог прикасаться к ней, к другим, — блядь, даже противно.

Это не страсть, не секс, какой-то просто безумный бессмысленный трах.

Только с Фиалкой я понял, что такое — дикое, необузданное пламя, в котором расплавляешься, в котором сгораешь и возрождаешься снова — другим, каким-то более полным, более цельным, поистине счастливым, — до невозможности, до искр перед глазами, так, что скулы сводит от невыносимости этого счастья, а ребра просто разрываются от переполненности там, в груди…

Блядь, — это не имеет ничего и близко общего к той голодной потребности удовлетворить свою похоть, просто выплеснуть из тела скопившееся напряжение, — единственное, что я ощущал раньше, — с Эстер, со всеми остальными, сколько живу…

— Прости… — Эстер истерично хватает ртом воздух по мере того, как я приближаюсь.

— Прости меня, Эдрей! — коверкает все-таки имя, впервые хотя бы попытавшись назвать меня нормально.

— Я… У нас ведь все было оговорено, давно…

Ее пальцы, вцепившиеся в край простыни, судорожно белеют.

— Мы ведь давно все решили, и…

— И ты не придумала ничего лучше, чем решить все за меня?

Я говорю спокойно, — предельно спокойно, но ее лицо дергается так, как будто каждым словом херачу ее по щекам.

И правильно.

Эстер, как никто, должна бы уже знать, чего стоит мое спокойствие. В нем опасности больше, чем если бы я ее сейчас действительно ударил — и ей это понятно.

— Я… Я просто решила ускорить, — пытается отползти назад, вжимается в стену, становясь гораздо белее, чем штукатурка. — Энрюей! Я ведь хотела, как лучше… Думала, ты будешь рад… Сюрпризу…

Английская выдержка все-таки дает трещину. Эстер закрывает лицо руками и начинает рыдать — громко, по-детски, вздрагивая плечами.

— Эстер…

Не то, чтобы я не выносил женских слез, — мне откровенно наплевать на них, как и на все бабские истерики. Насрать на все, кроме единственного, — чувств моей Фиалки. Но, кажется, и я перегнул. Нужно было ей все сказать. Попрощаться еще раньше, объясниться.

Только вот разве я мог хотя бы вспомнить о таком незначительном эпизоде своей жизни, как невеста-ледышка? По правде говоря, для меня и не было никакой жизни раньше.

Все, что воспринималось, что было действительно живым и настоящим, — все это началось со мной только после того, как в моем сердце поселилась Она. Моя богиня. Моя королева. Моя настоящая, живая, простая девочка, ставшая моим кислородом.

А прежнее, — это будто сон. Вроде и не про меня, и не со мной все было. Неяркий и какой-то скучный, состоящий весь из какой-то до зуда нелепой суеты.

Настолько далекий, что и помнится из него далеко не все. Не про меня.

— В моей жизни другая женщина, — говорю спокойно, размеренно, усаживаясь на постель, явно приготовленную не для посиделок. — И ты наверняка об этом знала, — сжимаю кулаки, снова ее поступок начинает бесить так, что трещат костяшки. — Слухи ведь доходят даже до Лондона, не так ли? Быстрее, чем пожар в сухом лесу, Эстер. Ты все прекрасно знала, даже если я ничего тебе не говорил. Зачем появилась здесь? Зачем устроила весь этот фарс с придуманной свадьбой? Неужели ты всерьез думала, что я, как собачонка на поводке, пойду за тобой? Что женюсь?

— Эндрю? — впивается пальцами в мои ноги, поднимает лицо, залитое слезами.

Сейчас, вот такая, с размазанной тушью, с этой мольбой в глазах, выглядит до омерзения жалко.

А я не терплю жалких. Вот никак. Хочется просто отбросить ногой, оттолкнуть, отшвырнуть от себя. Лучше, блядь, быть трижды, десять раз мертвым, но жалким быть — просто конченное дно!

— Я ведь люблю тебя, Эндрю! — с голосе та же истерика, от которой становится совсем брезгливо. — Люблюююююю! — уже воет, снова начиная рыдать и дергаться всем телом от крикливых слез. — Я ведь на все ради тебя пойду, понимаешь? На все, Эндрей!

— Уезжай, Эстер, — подымаюсь с постели. — Уезжай на хрен отсюда. И… Даже если я когда-нибудь вернусь в Лондон, сделай все, чтобы мы с тобой больше не пересекались. Все кончено, ты должна это понимать. И, как моя бывшая невеста, должна понимать и то, что я — не прощаю. Никогда и никого. Ни за что. Шею сверну и даже не задумаюсь.

— Эндрю! — ее истеричный ор почти оглушает меня, заставляя брезгливо поморщится.

Направляюсь к выходу, но она просто едет за мной ногами по полу, так и продолжая цепляться рукаими за брюки.

— Я ведь люблю тебя, — повторяет, как безумная, да и глаза ее наполнены чем-то совершенно сумасшедшим.

Она что — вообще больная на всю голову? Странно даже, как раньше не замечал!

— И ведь это — такой позор! Как я теперь уеду? Как, Эндрю???! После того, как всем объявлено о нашей свадьбе?

— Это не мой позор, — пожимаю плечами, не останавливаясь. — Раньше надо было думать. Когда без меня решила разослать приглашения. Теперь выкручивайся. Не моя проблема, как.

— Эндрю!!! — эта сумасшедшая все же пытается встать между мной и дверью. Вернее, сесть, подняться ей так и не удается. — Не уходи… Молю… Я… Я все для тебя сделаю! Все! Что она такого умеет, чего не давала тебе я? Что? Хочешь, — я на коленях, при всех буду за тобой ползать! Хочешь, — удовлетворять тебя буду, как захочешь и где захочешь, по щелчку твоих пальцев? Даже на приемах, если тебе захочется, встану на колени и удовлетворю тебя ртом! Эндрю!

— Я сказал все, что хотел, Эстер, — отпихиваю ее ногой и берусь за дверную ручку, переступая через ее повалившееся тело. — Прощай. И не напоминай больше о себе. Никогда.

.

— Ну почему?! — долетает истерично через надрывные слезы мне в спину. Дверь так и осталась распахнутой, и теперь нашу маленькую ссору слышит весь отель.

Но это уже далеко не мои, блядь, проблемы.

Что в ней такого, чего нет во мне? Что, Эндрей!

Даже не оборачиваюсь, не пожимаю в ответ плечами. Эстер всегда была умной женщиной, что на нее вдруг нашло? Должна понимать, после такого расклада я еще довольно мягко с ней поступил — и не имеет значения, есть в моей жизни Фиалка или нет. Или она реально не представляла, за кого собиралась выйти когда-то замуж? Думала, будет из меня веревки, что ли, вить?

— Она сама от тебя уйдет, ночь-то ты провел с другой! С законной невестой! — шипит Эстер, все никак не угомонившись.

А вот это уже хреново. Пиздец как хреново.

Даже будто ледяным душем всего с ног до головы окатывает.

Была бы на месте Фиалки любая другая, — просто бы рот заткнул, — не их это дело, где и с кем я провожу свое время, и даже ночи. Вернулся — и счастлива быть должна. Нет, — на хер с вещами на выход.

Но ведь это же — моя Вера, моя нежная, самая нежная, самая хрупкая в мире Фиалка…

Блядь, — самого раздирает на части от одной мысли, что могу причинить ей боль…

Надеюсь, эта сука не додумалась до чего-то покруче объявления о свадьбе?

Например, до того, чтобы снять и переслать моей девочке какое-нибудь блядское видео, в котором я захожу ночью в ее номер…

Блядь, я же тогда ей реально шею на хер сверну!

Только вот моей девочке вряд ли от этого станет легче…

Я знаю, как ранит предательство, как убивает ложь!

Особенно таких, как она — других, фальшивок этих такое не трогает. Им по хер, единственное, чего они могут боятся, — это потерять мужчину, который дает им возможности и бабло, за плечами которого власть. Только из-за этого они и наряжаются и стараются не допустить соперниц. Хотя — и секс с другими вполне переживут, лишь бы снова к ним возвращался, лишь бы не ушел. Еще, блядь, и встретят тебя на пороге, и на колени упадут и отсасывать со всем старанием будут, — чтобы показать, как тебе с ними хорошо может быть, что они в постели лучше.

Лихорадочно вспоминаю все мои сексуальные игрища с Эстер.

От скуки приходилось придумывать много всяких извратов.

Это теперь, с Верой, где все — живое, где душа в нее входит, впуская в себя любимую женщину без остатка, я весь переполнен, слишком, избыточно переполнен такими чувствами, что всякой блажи и придумывать не надо!

А с другими — да, разные извраты, чтоб изюминка хоть какая-то появилась.

Не могу припомнить, — записывали мы с Эстер когда-то наш секс или нет.

И, блядь, если записывали, то это вообще пиздец, — она ведь может и это Фиалке выслать, подать так, будто этой ночью все и происходило!

А я не могу потерять Фиалку.

Просто не могу!

Потому что после такого она ни за что мне больше не поверит!

Это, блядь, для нее в сто раз хуже окажется, чем тот блядский подвал и крокодилы, чем принуждение, через которое я ее поначалу брал!

Умом понимаю, что у Эстер вряд ли настолько вдруг отбились мозги, чтобы такое вытворить, — ну, не смертница же она, блядь, в конце концов, а это уже явный смертный приговор и прекрасно понимать должна, что после такого я ей не просто шею сверну. И срать мне на то, что она женщина — ей легкая быстрая смерть милостью величайшей покажется.

Но, блядь, внутри пиздец просто какой неприятный холод, — хер ее знает, на что решиться может отчаявшеяся баба.

Меня ей, конечно, этим не вернуть, но принцип разрушить чужое счастье у некоторых идиоток работает даже в ущерб собственной безопасности и жизни. Сами сдохнут, но нагадят, как только смогут!

И, ведь, кажется, что совсем недолго я пробыл у Эстер, — а ни хера, уже успел наступить рассвет.

Прыгаю в тачку и как сумасшедший лечу к своей Фиалке, стирая шины и наплевав на скорость. Я бы летел, если б смог!