35 Глава 35

* * *

Это, блядь, просто Армагеддон!

Черная гарь, разруха, руины.

По которым я несусь, как ненормальный, ни хера не замечая, не слыша воя тех покалеченных, кто попадается мне по дороге.

Ноги утопают в том, что еще недавно было жизнью, а сейчас превратилось просто в пепел.

Нечем дышать, нечем видеть — едкая гарь вползает в легкие, раздирает глотку, выедает глаза.

Нога явно повреждена после падения, а, может, и сломана.

Но я лечу, как ненормальный, падая и подымаясь снова. Лихорадочно всматриваясь в каждый миллиметр по дороге. И зову. Зову ее так громко, что уши закладывает по новой. И всего раздирает изнутри, дробя ребра на хрен, уже до конца. Только, блядь, мой вопль уходит в никуда, смешиваясь с этой блядской черной гарью.

— ВЕРА!!!!!!!!!

Долетаю до дома.

Но его нет.

Только пепелище, — еще дымящееся, но уже неживое.

— ВЕРА!!! — падаю на колени, вдавливая в ладони пригоршнями этот убийственный жаркий пепел.

— Фиалка моя, — еле слышно, ударами сердца, которое вылетит из груди сейчас на хрен, которое уже к чертям собачьим разорвалось и сейчас дымится вместе с тем, что осталось от жизни, от нашего с ней счастья.

Больше не нужно орать. Вопить. Звать и метаться.

С того света — не отвечают, как бы ты не орал.

Здесь не осталось ничего.

Все — на хер, все под корень. Все, что еще секунды назад было живым, превратилось в прах.

— Семен, — почти не слышу ни гудков, ни его голоса в трубке.

Но, блядь, хватаюсь, цепляюсь за еле различимые для меня звуки, — от них сейчас, блядь, зависит больше, чем жизнь.

— Взорван дом, Андрей Владимирович. Ваш ресторан. И кафе, которое вы отдали Вере.

— А она? — снова ору, — блядь, на хера мне все эти подробности. Какой, на хер, ресторан сейчас? Какая кафешка, блядь?

— Мы проверяем. Ищем. Ни с кем нет связи. Камеры взорваны. Никто из охраны не отвечает.

— Ищи! Ищииииии, Семен!!!! Везде! Все переверни! Весь блядский остров!

И я ношусь, как в лихорадке, по сраному пепелищу. Падая на колени каждый раз, когда мне кажется, будто что-то блеснуло под слоем выжженого мира, или послышался вздох.

Раскапывая, выгребая руками пригоршни этой смерти.

И не находя.

Ни хера, блядь, не находя!

Только потом, прометавшись весь день, до черноты уже в воздухе, откапываю вход в подвал.

Семен вернулся с группой, но я, блядь, должен сам. Сам, потому что только я могу ее почувствовать, услышать даже тихий, даже неслышный стон, — сквозь метры пепла, сквозь непробиваемую толщу.

Сердце замирает, сжимаясь.

Распахиваю чугунную дверь, оказываясь в холоде подвала.

Мои питомцы выжили — сразу слышу, как они беснуются за запертой дверью, — голодные, злые, напуганные взрывом, может, оглушенные, — хер их знает, оглушает ли их взрыв.

Она любила запираться здесь, в своей каморке.

Несмотря на то, что все изменилось. Все равно.

Приходила сюда — хер знает, зачем и почему, — у нее уже была полная свобода. И прекрасно знала, что в ее комнату я без ее разрешения не войду. Не только в комнату, я отдал ей все правое крыло дома. А все равно Фиалка иногда возвращалась за каким-то хером сюда.

Меня коробило от этого.

Зачем?

Чтобы напоминать себе о том, как все хреново было поначалу? О том, каким я могу быть монстром? Чтобы не позволять себе расслабиться и доверять мне окончательно? Чтобы вытравливать это доверие воспоминаниями?

Но сейчас, блядь, я лихорадочно, безумно рад тому, что это было. В один шаг пролетаю коридор, толкаю тяжелую дверь, снося ее плечом на хер.

Грудь сжимается, ребра разрываются от накатившей надежды… Вдруг она там? Спряталась, скрутилась калачиком где-то у постели? И дрожит сейчас, ждет меня?

Но комната пуста — и это пустота будто окатывает меня кислотой.

Перед глазами — окончательная, безнадежная пелена.

В один миг как будто все силы из меня высосали — ни хера уже не вижу, ничего не чувствую. Как будто тупо умер, сдох, в камень превратился, — теперь хоть раздирай меня на части, хоть и режь или пальцы отрубай — не почувствую. Даже кровь, наверно, не пойдет — она будто бы свернулась.

И только жжение — безумное, разрывающее, как тот самый на хрен взрыв, внутри полыхает.

Взрывая меня каждый раз, снова и снова — насмерть, в хлам, безостановочно…

Почти рухнул на пол, но, блядь, заставляю себя подняться.

Я должен. Должен убедиться, должен, блядь, понять, что ее и правда нет! Должен знать, что обыскал все, что мог, пусть даже тупая боль в груди и говорит мне, что нет никакой надежды…

Шатаясь, брожу по коридорам, — а вдруг она все же где-то здесь? Может, не успела до каморки своей дойти, или наоборот, выбраться попыталась, когда рвануло?

Пустота. Каждый шаг в пустоте отдается гулом, становится еще одной смертью. Разрывая на ошметки, взрывая и проворачивая ножи внутри того, что от меня еще осталось. И с каждым шагом от меня остается все меньше и меньше.

Что я хочу найти, как безумный шаря руками по каждому миллиметру стен, пола, даже, блядь, потолка? Как будто она могла раствориться и остаться здесь какой-нибудь невидимой, бесплотной тенью? Но я скольжу и скольжу руками по холоду стен. Будто свершится чудо и здесь, в моем собственном подвале, в котором я знаю каждый отрезок, вдруг каким-то счастьем окажется какая-то потайная дверь, которая сберегла мою любимую?

— Андрей Владимирович, — Семен уже здесь. Встречает меня, когда я снова выхожу на пепелище.

Кажется, единственный, кто остался — остальных я не узнаю. И ни одного лица из тех, кто был в доме. Ни единого, блядь!

Только он остался — я его еще ночью на завод отправил кое-что проверить.

Впиваюсь в него глазами, лихорадочно надеясь, что он скажет что-то, что могло бы меня обнадежить. Но даже спросить не могу. Рот перекривило адской болью, что выворачивает всего насквозь. Не могу. Голоса, блядь, ни хера нет. Его просто нет.

— Взрыв такой мощности, что даже фрагменты тел найти невозможно. Ничего не осталось.

— Значит, ее не нашли?

— Андрей… — Семен впервые позволяет себе назвать меня без отчества, а в его глазах я, блядь, вижу боль и сочувствие!

Нет! Ни хера мне его не надо, сочувствия вот этого! Мне ее, Веру найти нужно!

— Мы искали везде. Перебрали каждую песчинку. Ничего. Тел нет. Но… Вы же понимаете, выжить не мог никто. Взрыв такой силы…

— Остров обыщите! Весь! Там каждую песчинку перебрать, каждую, блядь, квартиру вверх дном перевернуть! Аэропорт, порты, вокзалы — все перекрой! Ищи! Ищи, блядь, Семен! Ищи!

— Андрей Владимирович, — прячет глаза, тяжело опуская голову. — Вы же понимаете…

— Нет, Семен. Я — не понимаю. Я ни хера не понимаю! — не удерживаюсь, хватаю его за грудки, встряхиваю со всей силы. — Ты говоришь мне, что ее больше нет!? Я не хочу этого понимать, тебе ясно? Не хочу и не буду, пока все здесь не обыщут, блядь! И даже тогда, если не найдем, все равно понимать не смогу! Не стану! Какого хера ты до сих пор здесь стоишь? — встряхиваю снова. — Каждая секунда на счету!

— Андрей… — Семен сжимает челюсти, глядя на меня, блядь, таким взглядом, как на любимого умирающего родственника. — Андрей… Ты должен понимать….

— Блядь, СЕМЕН!!! — ору, глаза, кажется, сейчас и вовсе лопнут от гари и растрескавшихся каппиляров.

— Хорошо, — кивает, крепко сжимая мое плечо. — Хорошо, Андрей. Мы будем искать.

Он уходит, быстро выкрикивая указания.

А я…

Я просто падаю в кучу пепла, зарываясь в него лицом, сжимая руками, скворзь которые он пролетает, превращаясь в тягучую вязкую массу.

— ВЕРА!!! — ору, как безумный, чувствуя, как пепел забивает рот, остается вязких вкусом отчаяния на губах.