36 Глава 36

Почему?!!!

Почему, блядь, все- вот так?

Крокодилы, блядь, выжили, а она…

Она стала частью… Вот этого, блядь, пепла…

Ведь я не идиот, и прекрасно понимаю — ни хера поиски не дадут.

Нет ее там. Нигде нет. Дома была моя Фиалка, всегда была дома. Очень редко отлучалась, и то обязательно меня предупредив. И больше негде ей быть, кроме как на этом пепелище, его частью…

Может, она сейчас на моих руках, под моим телом… Бля…

Как же я себя ненавижу!

Готов тонкой стружкой с себя самого кожу вместе с мясом сдирать.

Блядь, — какого хрена не спрятал, не увез, не сберег?!!! Не зашибил Альбиноса вчера на той блядской вечеринке?!!!

Не отпускать от себя ее должен был! Ни на сантиметр не отпускать! За пазухой, блядь, держать!

И вот теперь…

Теперь я просто медленно подыхаю. Агонией за агонией, снова и снова.

И, блядь, иногда даже кажется, будто я реально, на самом деле помешался.

Потому что — разве это может быть на самом деле? Что не увижу ее больше никогда, что ее свечения фиалкового больше не будет?

Запаха ее не будет на этой земле… Пальцев нежных, улыбки, что светит прямо в душу…

Не могу.

Не могу поверить.

Просто не могу.

— Вера… Вера, Вера, Вера, — повторяю, как одержимый, буквально чувствуя под руками ее бархатную кожу, ее тепло прикосновения. — Фиалка моя…

Не верю. Не верю, и не могу поверить!

И ничего уже не вижу — ни пепла, ни обрывков, запаха этого блядского не чувствую и собственного тела.

Только вою, насадно, желая одного — сдохнуть, разодрать себя самого на части, на ошметки мяса!

А перед глазами — ее лицо. И глаза, сияющие мягким фиалковым светом… Таким теплым… Таким родным… Таким единственным…

* * *

— Артур Анатольевич, — будто издалека слышу голос Семена. Будто из тумана. — Третий день уже так. Сидит на коленях. Пепел этот в руках перебирает. Не подпускает никого, даже меня. Чуть не застрелил в последний раз, когда я подойти пытался. Может, вы…

— Я понял тебя, Семен. Иди. Оставь нас. Вдвоем.

— Вы… Аккуратно. Осторожно теперь надо.

— Иди, — почти рычание.

И тут же чувствую, как крепкая рука сжимает плечо.

Чьи-то шаги отдаляются. Наверное, Семен спешит уйти. И правильно. Я никого сюда не подпускаю. Здесь… Здесь в любом месте могла остаться ее часть. Никто не смеет здесь ходить, по ней топтаться. По моей Фиалке… Никто — и я готов пристрелить любого.

— Андрей.

Медленно поворачиваю голову, — какого хрена?

Какого хрена сюда вообще кто-то ходит?

И кому понадобился, на хрен, я?

Лично мне на хер никто не нужен.

— Убирайся. Уходи на хуй отсюда. Все на хуй. Здесь никого не должно быть. Только я. Я… И она. Больше никого.

— Андрей, — рука сжимает крепче мое плечо.

А я — не вижу.

Ничего, на хер, не вижу, только голос его различаю.

Лицо — все лица для меня, — как одна размытая маска.

Глаза только вижу его, Тигра.

— Просто оставь меня, — вздыхаю, резко, со злостью сбрасывая руку. — Все теперь — твое, Тигр. Всем занимайся сам. А меня — просто оставь в покое.

Раньше еще — дергался, когда кто-то приходил.

Все нелепо, с отчаянной надеждой ждал, что Семен принесет какие-нибудь новости. Что вдруг она нашлась. Но, блядь, потом приказал не приходить. На хер мне в очередной раз слушать, что не нашли ее?

— Андрей.

Блядь — ну откуда он взялся, такой упрямый сукин сын? Я же, блядь, реально пристрелю его на хер сейчас. Я же сказал в последний раз Семену!

— Просто. Уходи.

Приходится таки вытащить ствол. Раз не понимает.

— Уходи, Тигр. Сваливай. Весь куш у тебя останется. Гостиница, земля, бабки вложенные, — все твое. Бери и наслаждайся. Любой бы, блядь, был рад. И не говори мне ничего. На хер мне твои слова, твои утешения? Раскроешь рот, — пристрелю.

— У меня их, Морок, нет, — стоит спокойно, блядь, даже грудь как-то выпятил, — чтобы стрелять мне было удобнее, что ли?

— Нет у меня слов. Нет утешений, — садится рядом, открывая бутылку вискаря.

Смачно отхлебывает, протягивая мне. Вместе с сигаретой.

— А раз нет, — то какого хрена ты здесь забыл? На хера костюмчик решил попортить? Другого места изваляться не нашел? Или выпить, блядь, не с кем?

— Арт. — виски все же обжигает горло, заставляя оживать. До колющей боли в хер знает когда еще онемевших пальцах. До новых взрывов внутри, которые сносят на хрен башню — и снова хочется выть.

— Бухло ничего не притупит. Мне не пятнадцать лет. И время ни хера не излечит. Нельзя этого излечить, понимаешь? Не-воз-мож-но. Нет такой дури, которая смогла бы вынести мне мозг настолько, чтобы я отключился и забыл.

— Я знаю, Морок, — кивает, отхлебывая из новой бутылки, которую вытаскивает из внутреннего кармана пальто. — Знаю.

— Тогда — на хера? На хера пришел, Арт? На хера пытаешься меня оживить, когда мне хочется только сдохнуть? Вот так, здесь! Как, блядь, собаке! На том месте, где мы были счастливы! Одному, видя перед собой ее глаза! Там, где ее не стало! Это все, чего я сейчас хочу, Арт.