37 Глава 37

— Думаешь, я слабак, — Тигр молчит, просто раз за разом отхлебывает из бутылки, как и я. — Что сдался Морок, — медленно, тягуче выдыхаю дым очередной, уже хер знает какой по счету сигареты. — Ни хера это не так, Тигр. Просто… Просто смысла нет. Ни в чем уже дальше. Понимаешь? На кой мне все теперь надо, без нее? Мне тупо жить нечем. Дышать нечем, кислота вокруг одна. Ты знаешь, как жить, когда у тебя сердце с мясом выдрано? Вот и я, Тигр, не знаю.

Молчит.

Молчит, а ко мне возращаются звуки. Свет яркой вспышкой режет по глазам со страшной силой. Гарь снова в горло забивается, разъедает всего изнутри своим запахом, — резким, мощным, в тысячи раз более сильным, чем тогда… Когда в первый раз этот смрад учуял. Потому что тогда мне еще казалось, что есть куда бежать, есть кого искать, а теперь…

Теперь все необратимо. И даже не смертью смердит. Хуже. Пустотой. Холодной. Леденящей, в тысячный раз уже снова и снова кости ломающей и меня на хер рвущий на куски оголенного мяса.

Блядь… Я ведь мог тогда быть здесь с ней.

Мог бы еще раз прикоснуться к ее губам, сжать, прижимая к себе так крепко, что и не различить, где начинается ее тело и заканчивается мое… Я целовать ее бы мог, но даже этого мне не осталось. Мог бы зарываться руками в ее волосы и взорваться с ней вместе.

Если бы не эта блядская выдумка Эстер со свадьбой.

Я бы сейчас был бы с ней. Держал бы ее в ладонях. Там, блядь, откуда она меня не услышит уже никогда. С ней.

И снова — нет, блядь, — никакого времени.

Оно застыло.

Оно было там, где моя Вера улыбалась и играла ямочками на щеках.

Тогда было время — дни, часы, минуты…

А теперь…

Теперь есть лишь одно глухое «после», одно единственное, как удар ножа «больше никогда». Вот и все теперь мое время, — и оно, блядь, безразмерно. Но в нем нет ни часов, ни минут, ни событий. Ни хера в нем нет. Кроме пустоты. Такой гулкой, что заорать опять хочется, — но, блядь, разве это хоть что-нибудь изменит?

Я отдал бы тысячи заводов.

Я душу бы себе вырезал и положил бы на порог этого дома. Вместе с сердцем. Лишь бы она была жива. Если бы ценой моей жизни можно было бы ее вернуть. Я бы тогда сам себя зубами бы загрыз.

Ведь, не будь меня в ее жизни, девочка Вера до сих пор бы где-то улыбалась… Пусть я даже бы об этом и не подозревал. Ее сердце — билось бы где-то, и мир был бы полон красок. Для нее…

— Месть — тихо роняет Тигр. Хрен знает, через час или через вечность.

— Месть, — криво усмехаюсь. Кого мне придушить? Себя самого? Так я с радостью. Потому что рожу свою после этого видеть не смогу. Зеркала разбивать, пальцами разламывать на куски стану. Я же, сука, не сберег. Только я виноват в этом. Один.

— И ненависть, — кивает Тигр, снова закуривая, откидывая голову и с шумом выпуская изо рта клубы дыма.

— Я не знаю, как жить с развороченной грудью, Андрей. Но знаю точно — эту дыру можно заткнуть только ненавистью. Дом сам себя не взорвал, Морок. Это сделал человек. И ты позволишь себе тупо сдохнуть, зная, что не отомстил? Не наказал? Я миллион лет жил, блядь, только одной, оголенной, до чертиков бешенной ненавистью. И знаешь, что? Она меня держала. Нет, блядь, — держала не то слово! Она, блядь, и силу мне давала просто бешенную! Думаешь, мне никогда не хотелось сдохнуть? Послать все на хер, к чертям собачьим? Хотелось, Андрей! Ох, блядь, как хотелось! Потому что смысла ни в чем не видел, потому что идти вперед — было некуда! Но она, сука, меня тащила, — впереди себя толкала и все сметала, что у нее на пути становилось. Я же, блядь, ни жизни, ни самого себя не знал, — только ее одну, суку эту, прожигающую все на хрен внутренности! Это она моим ртом скалилась в лицо костлявой! Она плевала на все угрозы! Она, — разрывающая и дающая не силу, мощь!

Ненависть…

Я кивнул, прислушиваясь к себе.

Глотнул, снова понимая, что виски даже не обжигает теперь.

Но пока я ненавидел только себя. Никого больше. И она, эта ненависть — ослепляла. Белым туманом стояла перед глазами.

— Ты не простишь себя, Морок. Если это вот просто так оставишь. Не простишь, — понимаешь? Даже на том свете тебе покоя не будет. Потому что мразь, которая это сделала, будет продолжать топтать землю, даже когда тебя не будет. Продолжать жрать, бухать, трахать баб, и, блядь, улыбаться! Вот поэтому ты должен встать сейчас. Вытащить себя из этого дерьма собственной рукой за собственные же волосы. И не в заводе твоем дело, не в бабках и не в гостинице. В той суке, что это сотворила.

— Я понял тебя, Тигр, — сжимаю зубы, прикрывая глаза. — Я тебя услышал. А теперь просто свали и дай мне побыть одному.

— Это не сразу приходит, — кивает, не двигаясь с места. — Не сразу. Пока ты ослеплен на хрен болью, тебе все, даже ненависть — кажется ничем. Блядским песком, не имеющим никакого смысла.

— Просто. Свали. А, Тигр.

— Не дай этой боли сожрать тебя. Сожрать с потрохами. Вынырни. Ради того, что потерял, — ради этого вынырни. Иначе сожрет тебя. Напрочь сожрет, Андрей. Не замыкайся. Вот, — мне на колени со звоном падают ключи.

Блядь, — что происходит со звуками и светом? То я их совсем не слышу, как в беззвучном, мать его, кино, — то они такие громкие, что хочется закрыть руками уши.

— Ключи от моего дома, ты же помнишь, где он. Я уезжаю в столицу. Живи. Можешь хоть все там на хрен разворотить. Только живи, Морок, твою ж мать!

Киваю, снова прикладываясь к бутылке. Даже не тянусь за его ключами.

Тигр поднимается, — по глазам вижу, что хочет еще что-то сказать. Переминается с ноги на ногу, а после просто молча уходит.

И правильно. Что тут еще скажешь? Слова вообще, блядь, ничего не значат.